Через десять лет в России не будет школ, вузов и учителей

Образование / 13 сентября 2013 / 15:51
Во всем мире останется всего десяток университетов, текст как основа коммуникации исчезнет, знания будут вкладываться непосредственно в мозг человека, вместо сети Интернет появится сеть Нейронет, а в вузовскую аудиторию придут столетние студенты. Такие перемены ждут нас в ближайшие 10-20 лет. В Новосибирске в рамках форума «Интерра» прошло обсуждение будущего системы российского образования.
Форсайт-сессия «Образование» собрала ряд видных российских экспертов, для которых строить прогнозы и разрабатывать стратегии – профессия. Как сказал министр образования и инновационной политики НСО Владимир Никонов, идея этой площадки состояла в том, что  каждый из участников дискуссии должен представить собственную картину развития сферы образования, поскольку уже сейчас понятно: привычная система школьного и вузовского обучения во всем мире и в России в частности претерпит в обозримом будущем радикальные встряски и кардинальные перемены. Собственно, эти перемены уже начались и происходят у нас на глазах.

Вся наша жизнь - игра

Павел Лукша, директор корпоративных образовательных программ Московской школы управления «Сколково»:

- Есть два типа процессов в отечественном образовании. Одни – специфически российские, связанные с тем, как трансформируется наследие Советского Союза и появляются какие-то новые решения под конкретные страновые задачи. И есть процессы глобальные, в которых участвуют все промышленно развитые страны, находящиеся в поиске новых путей развития образования в меняющемся обществе.

В глобальном контексте тема образования обсуждается в логике «дотягивания отстающих» – то есть существуют решения в формате индустриального образования, которые передовые страны транслируют, так сказать, «в хвост». И в этой логике построены все доклады ООН. Мы же пытаемся обсуждать решения, которые находятся с другого края, - решения для стран, вошедших в позднеиндустриальную фазу, и ищущих пути в постиндустриальный мир.

Можно назвать пять вызовов, с которыми столкнулись развитые страны. Первое – это, конечно, все, что касается информационно-коммуникационных технологий. Известно, что ИКТ меняют практически все процессы, которые связаны с фиксацией и трансляцией знаний. Но сегодня они меняют и сам процесс познания, и процессы взаимодействия людей.

Второе – это появление новых внесистемных игроков, которые способны заместить традиционную систему образования. 

Третий вызов связан с тем, что новые образовательные решения нужны меняющейся экономике. В ситуации жесткой конкуренции есть запрос на несколько типов профессионального образования. С одной стороны – запрос на гибкость, развитие надпрофессиональных компетенций, с другой стороны – запрос на сверхбыструю точечную подготовку под текущие задачи, которые встают перед отраслями.

Четвертый момент: сегодня образование начинает восприниматься как актив. Модели инвестиций в человека перестают быть просто лозунгом, появляются реальные инструменты, которые вводят образование в финансовый рынок. Что предъявляет новые требования к образованию – с точки зрения прозрачности, контроля качества и так далее.

Пятый вызов я бы назвал антропологическим. В ситуации развитого потребительского общества, с одной стороны, происходит снижение мотивации людей на образование. Мы часто видим, что в университет люди идут по техническим, социальным причинам, но не по реальным запросам на знания. С другой стороны, растет доля тех, кто в пирамиде Маслоу с нижнего уровня двигается к верхнему, и появляется все больше самостоятельных учеников, которые ищут возможности самоактуализации и определяют запрос на высокую индивидуализацию образования.

Обсуждая образование, мы должны говорить о нем как о социальном процессе, который сопровождает человека от рождения до смерти. И это касается как развития профессиональных и социальных качеств, так и развития личности. Образование – это поле для множества игроков, каждый из которых предъявляет свои запросы, свой заказ. И то, как складывается образование, – это равнодействующая многих векторов и сумма многих позиций.

И надо сказать, что трансформация системы образования, конечно, будет приходить не изнутри самой системы, а извне. Поскольку образование – предельно ригидная история, и существенные сдвиги в нем происходят только вместе с существенными сдвигами в обществе. Сейчас как раз мы такой большой сдвиг и наблюдаем – сдвиг технологический, сдвиг социальный. Есть глобальные тренды, которые задают изменения в образовании, есть конкретные сферы, которые имеют на него влияние, и есть новые технологии, развитие которых также отражается на системе образования.

Приведу лишь пару примеров таких технологий. Программные комплексы, которые позволяют автоматизировать рутинные интеллектуальные операции и тем самым вторгаются в сферу человеческого интеллекта, замещая часть его функций, создают в сфере познания и трансляции знаний новых агентов. Технологии, связанные с созданием нейроинтерфейсов, вовлекает наши тело и мозг в непосредственный контакт с техносферой. Условно это называют когнитивной революцией, и сегодня уже можно говорить о том, что на горизонте 10-15 лет появятся решения прямой связи «мозг – мозг». Собственно, первые успешные эксперименты в лабораторном формате уже были в последние два года реализованы, а это означает, что мы стремительно движемся к некой новой технологии, которая очень сильно поменяет способы взаимодействия между людьми и, соответственно, даст новые возможности и поставит новые проблемы в сфере обучения. Традиционные педагогические форматы уже не будут этим справляться, понадобится принципиально новая педагогика.

Сегодня мы можем наблюдать несколько важных тенденций, которые зададут образ образования на ближайшее десятилетие. Первое, что мы видим, - к нам приходят так называемые МУКи (MOOC - Massive Оpen Оnline Сourse). Это курсы, которые позволяют организовать обучение в дистантном режиме, эффективно, задействуя большое количество пользователей. Несколько ведущих мировых университетов уже включились в создание соответствующих платформ и транслируют свое содержание в мир. И этот процесс будет активно продолжаться.

Что особенно важно, его участники – курсеры используют эту технологию для того, чтобы создавать новых игроков на рынке труда. То есть через курсы отыскивать в разных странах наиболее перспективных работников и предлагать им контракты на самой ранней стадии, во время учебы. У курсеров есть важный компонент в виде сервиса по подбору персонала, и они уже сейчас переходят от логики оценки по итогам обучения к фиксации прецедентов хода обучения – то есть от модели оценочной к модели определения компетенций. 

Амбиции этих игроков на рынке образования весьма впечатляющи: Массачусетский технологический институт уже заявил, что готов набрать миллиард слушателей. Но что это означает? Что несколько крупных игроков могут предъявить наднациональные, трансграничные решения, которые фактически вытеснят всех остальных участников процесса – или по крайней мере сильно их сожмут. И отсюда вопрос – где будет место российской вузовской системы в момент, когда наши студенты начнут активно учиться в подобных институциях?

Среди глобальных трендов можно назвать тренд на индивидуализацию образования и противоположный – тренд на корпоративность. И этот последний хотелось бы отметить особо, потому что подготовка команд – это то, что нельзя сделать через Интернет, только вживую.

И еще на чем я хотел бы остановить внимание – это принципиально иная позиция игровых технологий в образовании. Уверенно можно сказать, что игра будет принципом и в рабочей деятельности, и в обучении. «Человек играющий» станет общественной нормой. И отсюда появление множества игровых решений внутри образования и сама игра как важный компонент образовательной деятельности.

Итак, подводим итог – как будет выглядеть ландшафт образования в перспективе 10 -20 лет. Первое, что мы увидим уже в ближайшее время, – это активное развитее МУКов, смена модели оценки, инвестиции в таланты, появление финансовых и страховых инструментов в области образования. Через десять лет появятся первые массовые цифровые университеты, что даст толчок к развитию новых форматов образования, связанных с тьюторством и менторством. В этот момент появляется возможность полноценного внесистемного образования вообще без захода в образовательную систему. Далее получают развитие игровые среды и обучение с использованием нейроинтерфейсов. И на горизонте 20 лет – это игра и командная работа как основные формы взаимодействия, искусственный интеллект как наставник и партнер в познании и новая педагогика, связанная с развитием Нейронета.

Теперь о том, что будет уходить. Однозначно уходит позиция учителя-репродуктора, который транслирует выученные знания. Точно уходят – и уже сейчас от этого отказываются промышленно развитые страны – оценка знаний в виде тестов и финальные оценки, потому что оценка станет постоянной. На горизонте 10 лет уходят дипломы и текущая система научных журналов и стандартов цитирования – в каком-то виде она останется, но сильно модифицируется. И на горизонте 20-25 лет – по крайней мере в развитых странах, а может быть, и в России – уйдут те формы, которые для нас сегодня очень привычны: общеобразовательная школа и исследовательский университет, а также текст как способ знаниевой коммуникации. Поэтому в перспективе 7-10 лет, весьма вероятно, мы будем наблюдать первичное схлопывание рынка образования, после чего на сцену выйдут новые игроки, которые станут системообразующими для этой новой модели.

Что касается индустриального образования, оно, естественно, не уйдет еще довольно долго. Оно нужно, чтобы обеспечить некую базовую подготовку, пока новые решения на это не способны. Скорость прихода нового образования определяется способностью новых решений выполнять те же массовые функции, которые выполняла индустриальная система образования, но дешевле и эффективнее.

Вопрос из зала

- Как эта новая система образования будет справляться с задачей воспитания детей гармонически развитыми личностями и с проблемой их социализации?

Павел Лукша:

- Во-первых, кроме пространства школы будут активно развиваться пространство детских образовательных сервисов. В ближайшие 10-15 лет возможности того, что сейчас называют внесистемным образованием, станут колоссальны. Можно будет не отдавать детей в школу – и получать то же качество. И конечно, как я уже говорил, одна из важнейших задач, которая встанет в процессе трансформации школы, – это развитие новой педагогики, которая должна решать эти вопросы.

Во-вторых, когда мы говорим «онлайн» – это не надо понимать так, что все сидят перед компьютерами и глядят в мониторы. Меняется сама среда, в которой люди живут, и те интерфейсы, которые с нами взаимодействуют, они тоже будут меняться. Например, один из важных моментов новой образовательной среды – город, наполненный информационно-коммуникационными решениями, сам становится образовательным пространством. И в этом смысле социализация будет происходить не менее интенсивно, но просто в других местах. В частности, это могут быть большие игры для детей, которые на протяжении многих дней и месяцев проходят в реальных городских или специально подготовленных пространствах. Таких решений очень много, так что сфера образования будет более разнообразной.

Не повторить судьбу гигантопитеков

Сергей Переслегин, руководитель Группы «Конструирование будущего»:

- Есть поговорка, что образование – самая консервативная система после армии и церкви. Как человек, который по долгу службы имеет дело с прогнозами развития армии и церкви, я могу предположить, что образование на самом деле гораздо более консервативно, чем и армия, и церковь. В этом нет ничего ни плохого, ни хорошего. Это данность. Похоже, что характерные ритмы развития образования соответствуют характерным ритмам развития города, а для города предельный 600-летний гумилевский цикл – очень маленькое время.

Поэтому в качестве контртезиса к предыдущему докладу я скажу, что в ближайшие десять, двадцать, сорок и сто лет в образовании ничего существенного не поменяется.

С моей точки зрения у образования есть только один игрок. Это социосистема, как правило – в лице одного из своих представлений, например общества или национального государства. В очень редких случаях – и сейчас этот редкий случай налицо – интересы социосистемы и ее представлений могут различаться. Тогда у нас возникает свобода маневра, и ею надо уметь воспользоваться.

Мое третье заявление: суть образования – это межпоколенческая трансляция. Некий набор условной информации передается следующему поколению. И без разницы – через школу, через живого отдельного учителя, через книгу, через Интернет или иным образом, в принципе инструмент не очень важен.

В настоящее время система образования испытывает серьезный кризис, о чем не говорит только ленивый. Возникшая проблема часто рассматриваются как достижение. Мол, да, это правда, что дети ничего не знают и не умеют. Зато они сохраняют уникальность, креативность, толерантность, могут быстро менять технологические платформы. Ну нет у них картины мира, поэтому и не держат они платформу, а значит, могут быстро менять одну на другую. Они ничего не знают, конечно, но ведь все необходимое можно найти в Интернете.

Вообще говоря, это легенда, которую создало наше поколение. Люди, которые много чего знают, много чего могут найти и в Интернете, люди, которые не знают ничего, ничего в нем не найдут.

С моей точки зрения, то, что происходит, есть попытка выдать нужду за добродетель. На самом деле школа очень хочет научить ребенка, только вот не может. И постоянная реформа образования в сторону его упрощения, коммерциализации и так далее – это попытки откатывающегося назад фронта найти какой-то рубеж сопротивления. В некотором плане система, принятая сейчас в России – образовательные стандарты, ЕГЭ и проч., -напоминают мне знаменитую фразу «За Волгой для нас земли нет».

Замечу по этому поводу, что все стараются как-то справиться с проблемой. В России и Европе это формализация, стандартизация, тестовая система, в США пошли по пути образовательной сегрегации, четко заявив, что учиться может очень небольшая часть людей – по разным источникам, не то 3, не то 0,3 процента населения, и этой небольшой части надо дать очень хорошее образование, остальным – ничего. Цена – во-первых, расслоение общества, включая языковое, когда часть общества говорит на другом языке и в других концептуальных положениях, и во-вторых, жестко развивающийся аутизм в верхнем слое. Поскольку, на мой взгляд, аутисты – люди довольно опасные, это может привести к существенным проблемам. Что мы, собственно, сегодня и наблюдаем, глядя на то, что происходит в Конгрессе США.

С моей точки зрения, для разметки стратегии мы должны ответить на два очень простых вопроса – что изменилось в обществе и чего мы хотим от образования. Мне кажется, пока не найдены ответы на эти вопросы, создавать программы и писать учебники, а главное – их оценивать – довольно бесполезное занятие. Как совершенно верно было сказано в одном из переводов Кэрроловской «Алисы…» – если ты не знаешь, куда идти, в общем, все равно, куда идти, лишь бы не сворачивать.

Итак, при любых обстоятельствах национальная система образования должна выполнять следующие задачи. Первое: в любой стране есть определенные форматы образов жизни, мысли и деятельности, они должны воспроизводиться. И второе, что гораздо более интересно: следующее поколение должно усвоить от предыдущего культурный канон. Что такое культурный канон. Это совокупность культурных и ценностных норм, которые способны к самоорганизации, могут порождать у человека хотя бы частную, локальную онтологию и должны быть довольно простыми.

Канон культуры прост. Его нельзя не усвоить в процессе обучения. Вы можете над ним смеяться, вы можете его презирать, но вы не можете его не знать, закончив школу.

Самое любопытное: оказывается, за всю историю западной цивилизации человечество создало только два канона культуры, которые транслировала школа. (Это к вопросу о том, что и как в образовании меняется. Да, меняется, но довольно редко.)

Культурный канон по Щедровицкому – это определенное соотношение мышления, коммуникации и деятельности. Импринт этого канона идет в школьном возрасте – с семи до семнадцати лет. Именно поэтому зона школы – это точка сборки системы образования. Кстати, сейчас, по всей вероятности, будет сокращаться длительность школьного образования, и новым элитам нужно научиться транслировать канон детям до 14 лет. (Замечу в скобках: если говорить о прогностике, то к чему мы точно должны быть готовы – это к тому, что школьная программа будет заложена в семилетний цикл.)

Итак, есть только два западных канона культуры. Первый – античный. В этом каноне транслируется мышление через мертвые языки и коммуникация через коллективные игры. Помните, в университетах – футбол и латынь. В античном логосе коммуникация, соединенная с мышлением, противопоставлены труду – исполнительной деятельности. Трудом, разумеется, занимаются рабы. Философы занимаются мышлением. И только философам и нужно образование.

Вот схема античного канона: соединяем мышление и коммуникацию в логос и подчиняем себе рабов, которые занимаются рабской деятельностью. Для тех, кто не понял: современная английская система, современная американская система, для любителей Гарри Поттера «Хогвартс» – это все классический античный канон.

Второй известный канон – советский. И надо заметить, что большевики действительно кое-чего умели делать. Этот канон совершенно иной. Транслируется опять-таки мышление – но не через языки, а через математику. И транслируется ратный труд через русскую литературу XIX века. В итоге мы имеем схему: герой, способный к мышлению и боевой деятельности, противопоставлен обывателю, который может только болтать. Коммуникационная культура в советском каноне близка к нулю. Зато мыслительная довольно высока.

В процессе работы последнего времени мы нарисовали еще несколько канонов – в принципе, их можно придумать достаточно много. Ноосферный канон Вернадского – наверху системное мышление, коммуникации идут через ноосферу, и есть понятие ответственности как управляющего лифта. Декартов канон: служение целому, например богу или человечеству, логистика как коммуникация, мышление как особый формат деятельности.

Я безусловно хочу строить новый культурный канон на мышлении, как и были построены два единственно успешных канона. И поэтому должен обратить ваше внимание на существующую периодизацию мышления.

Мышление-1 – канон, окончательно разработанный Фомой Аквинским, хотя начал эту работу Аристотель. Базовый момент – мышление: мы умеем выводить нечто новое из чего-то старого. Положение два из положения один. Умеем работать с категориями, Умеем классифицировать. Границу канона определили софисты. На границах канона научился работать Зенон Элейский, который создал представление об относительности, что потом было развито Галилеем и Эйнштейном. Фома Аквинский связал античный канон с Откровением, тем самым решив задачу – а откуда взять то самое «положение один», из которого выводится все остальное. Ответ – из Библии, Господь нам это сообщил.

Мышление-1 достигло кризиса в конце XV – начале XVI века. Первая неприятная ситуация – это открытие Америки, или «второй Адамов дар». Человечеству неожиданно дали девственный большой континент, и надо было решать, что с ним делать. Между прочим, неприятная задачка. Возникла проблема идеологического обеспечения трансконтинентальной мировой империи. И испанцы очень ошиблись, решив, что католическая религия является такой мировой трансценденцией. Эта ошибка стоила Испании места мировой державы и фактически государственного существования. Если США в глобализации сделает сейчас такую же ошибку – а похоже, что да, - вывод тот же самый, это будет стоить ей в итоге положения мировой державы.

Кроме того, Мышление-1 столкнулось с рядом проблем: проблемой личного спасения, проблемой личного Откровения и очень важной проблемой интеллектуального дериватива – комментарии на комментарии к комментариям на комментарии, в которых исходная, базовая мысль давно утеряна. Поэтому XVI, XVII и начало XVIII века – это создание Мышления-2: Бэкон, Декарт, Королевское научное общество в Англии, Ньютон, Лейбниц… Изучение Творца через творение, опытный, экспериментальный подход, наука – и вроде бы все отлично, но есть два момента, уже тогда критических: в науке не появилось софистов, и никто не стал работать с границами. В этом плане система Мышления-2 хуже, чем система Мышления-1.

Сейчас мы столкнулись с кризисом Мышления-2. Это мышление не отвечает на вызов сложности со стороны больших и сложных систем. Не отвечает на вызов фазового кризиса, или кризиса индустриального мира. Не отвечает на вызов осмысленности. Мир вообще и человек в частности каждую секунду утрачивают смыслы. Существование становится все более механическим.

Вот проблемы, которые не разрешимы, и, вероятно, так и не будут разрешимы в системе Мышления-2. Основание человечества. Очень простой вопрос – а почему мы должны существовать вместе и дальше? Основание самоорганизации. Основание неопределенности. Отсюда куча локальных задач, тоже не решенных в Мышлении-2. Границы живого и неживого, человеческого и нечеловеческого. Личное бессмертие. Проблема свободы, воли, ответственности. Проблема целого. И так далее. Я обращаю ваше внимание, что мы действительно столкнулись с целой группой важных вопросов и не можем делать вид, что этого столкновения не произошло. Оно реально есть.

Отсюда возникает резкая необходимость в Мышлении-3.

Мы сталкиваемся с целой серией антиномий, на которых и будет построена новая стратегия образования. Например: выбор или решение? Понятно, что выбор допускает вариантность. И демократия есть выбор. Решение же есть самоопределение в условиях неопределенности, оно невариантно. Дальше: знание или думание? Есть масса вещей, которые ты должен знать. Но ты также должен уметь понять, что ты не знаешь и где уже надо думать. Люблю цитировать известную фразу великого Сунь-Цзы: «Ваше величество, тут стратегия уже не поможет, тут уже думать придется».

Очень важный момент: результативность и эффективность – то, что сейчас положено в основу общества, – против разумности. Что я имею в виду. Я имею в виду, что высокоэффективные системы, как правило, предельно неразумны. Потому что разум требует ресурсов, времени и дает неопределеннее результаты, что противоречит эффективности. И я утверждаю, что в ближайшее время произойдет очень сильное расслоение человечества по вопросу: каким должно быть общество – эффективным или разумным?

Почему я выступаю за разумное. Начнем с того, что сейчас в основу нынешней системы положено разделение труда. Оно целесообразно, результативно, дает возможность задавить противника – от другого примата до астероидной угрозы, и позволяет собрать массу ресурсов. На самом деле это пережиток неолитической революции. Человечество по сию пору не забыло, как умирало от голода, и сейчас старается отхватить себе все больше и больше. Издержки разделения труда – человек перестает получать радость от труда и жизни, остается так называемая радость потребления. В результате редуцируется мышление, поскольку это теперь уже атавизм, – как когда-то редуцировались сила, ловкость и быстрота. Но человек создавался как принципиально и предельно неспециализированный вид. И его специализация приведет к вымиранию. Вспомните историю гигантопитеков.

Отсюда я делаю вывод: эффективность невариантна и ведет к гибели. Поэтому я бы хотел получить не эффективное, а разумное общество. И интеллект я определяю как сложность, а не как эффективность. Отсюда я хочу сменить целевую функцию с обеспечения уровня жизни на обеспечения уровня и баланса качества и смысла жизни. И вместо повышения разнообразия (то есть множественности выбора) – повышение сложности, повышение уровня неопределенности, в которой вы принимаете решение через самоопределение.

Подвожу итоги. Я хочу построить новый канон культуры, который основывается на постнаучном Мышлении 3.0. На формах деятельности, не подразумевающих глобального, повсеместного и абсолютного разделения труда. То есть это должно быть общество, построенное на сложном труде и сложном мышлении. И на формах смысловой нефрагментарной коммуникации.

Высшая школа: имитация и фальсификация

Валерий Ефимов, руководитель Центра стратегических разработок СФУ:

- Глобальные тенденции, в рамках которых мы обсуждаем изменения системы образования в России, – это переход от индустриального к неиндустриальному укладу, коммуникативная революция, которая меняет технологии работы со знанием, потенциальный передел глобального и регионального рынков образования. И я бы отдельно отметил – это новая концепция человека и новые социально-антропологические проекты.

Современный университет возник как массовое образование для обеспечения процессов становления в индустриальной фазе. Массовая школа, массовая профессия учителя, всеобщая грамотность, массовое инженерно-техническое образование – это все приметы проекта Просвещение-1. Сейчас мы находимся в ситуации перехода к постиндустриальной фазе, и на горизонте замаячила перспектива внедрения проекта Просвещение-2, который уже активно осваивают развитые страны.

В чем проблема России – в том, что она уже вышла из проекта Просвещение-1, который, кстати, сейчас благополучно развивают у себя Индия, Китай и на подходе страны Африки, и еще не вошла в Просвещение-2. То есть Просвещение-1 завершено, смыслы и пафос его исчезли, Просвещение-2 не начато. Вследствие этого высшая школа впадает во многом в массовую имитацию и массовую фальсификацию образования. И что отмечают сегодня эксперты как критические моменты – это в первую очередь низкое качество абитуриентов (провал средней школы) и стагнация высшего образования, науки и экономики.

Когда произошла бумажная революция, появился университет. Цифровая революция приведет к появлению нового формата университета – назовем его виртуальным. И это показывает нам пример Массачусетского технологического института со всем консорциумом, который уже готов обучать миллиард студентов. Какова будет позиция России на этом новом образовательном рынке? Границы сценариев задаются двумя горизонтами. Первый – это интеграция в европейское экономико-образовательное пространство, куда мы движемся какими-то шагами – например, вводя в вузах магистратуру и бакалавриат. Нижняя граница – это переход к аутсорсингу образования и науки, когда все обучение, все исследования и разработки будут производиться за рубежом, а российская высшая школа останется вне игры. Своего рода аутсорсинг интеллекта. И в эту сторону мы тоже уже движемся.

А базовый сценарий, который мы попытались построить, – это конверсия образования. Необходимо перейти от того образования, которое было создано в индустриальную фазу и которое было хорошим, нужным и продуктивным для Советского Союза, к образованию новому. Главное – не растерять все наработанные активы, а конверсировать их в новые решения. Какие именно? Тут два вектора – постиндустриальный и продолжение индустриального.

Первый – это когнитивная перспектива, формирование разных форматов коллективного сетевого интеллекта, включенного в воспроизводство мышления и деятельности. Второй – это локальное лидерство как попытка найти место в определенных высокотехнологичных индустриальных областях, найти место в мировом разделении труда и занять там свою нишу.

Пенициллин как двигатель прогресса

Евгений Кузнецов, директор Департамента стратегических коммуникаций ОАО «Российская венчурная компания»:

- Тем, кто считает, что образование ригидно, консервативно и в нем ничего не меняется, отвечу: образование – одна из самых динамично развивающихся отраслей, перестраивающих нашу перспективу. Нам больно, нам тяжело, нам мучительно, потому что действительность меняется без нашего участия. Она меняется не нами, она меняется за нас. Она приносит нам одни проблемы. И если мы будем закрывать на это глаза и считать, что ничего не происходит, это нам не поможет.

Для того, чтобы доказать, что перемены в технологической сфере влияют на самые фундаментальные и глубинные основы нашего бытия, приведу один пример. Во время Второй мировой войны в медицинский обиход вошел пенициллин. Это коренным, драматическим, фундаментальным образом перестроило все основы нашей жизни. Сначала была решена проблема детской смертности – раньше большая часть детей умирала в раннем возрасте. Поскольку дети перестали умирать, их уже не надо было рожать в таком количестве. Вследствие этого изменились структура семьи и роль женщины в семье. Женщина смогла выйти на рынок труда. Это полностью изменило социально-демографическую структуру труда, а вслед за тем и социально-демографическую структуру политики. В обществе в принципе изменилось отношение к политике и к войне: если раньше жизнь стоила дешево и смерть была обычным явлением, то теперь, когда перестали много рожать, каждый ребенок стал ценностью и терять его на войне оказалось слишком расточительно. Появилась совершенно новая философия, которая расцвела буйным цветом в виде пацифизма и идей хиппи. Сначала она завоевала умы, а затем глубочайшим образом перестроила психологию бизнеса, политики и общества в целом. Потом появились толерантность, мультикультурность, право на свободу, право на выбор, и вслед за этим начался мощнейший техновзрыв, который мы сейчас переживаем. Вот пример технологии, которая изменила в нашей жизни все. Поэтому я говорю: то, что происходит сейчас в технологическом пространстве, изменяет нашу жизнь на фундаментальном уровне.

Центровой вопрос сегодняшнего момента – останется ли природа человека неизменной после того, как будут последовательно отреализованы: генная коррекция и хирургия; встраивание человека в техноинтерфейс, то есть, грубо говоря, слияние человеческого сознания и машинных систем; радикальное продление жизни и т.д.? Мы сейчас находимся просто на пороге этого взрыва.

Второй вопрос – взрыв этот пройдет за десять лет или за сто? Поколение за поколением будет отлистывать эти технологические революции или это станет происходить еще быстрее – за одно поколение мы будем переживать два или три взрыва одновременно?

Это интересные, дискуссионные вопросы. Но то, что образование в этой ситуации будет так же революционно меняться, - вопросом не является. Почему? Потому что образование – это калька с общественного устройства.

Все современное образование появилось с прямого запроса на мануфактурного рабочего. Как только понадобилось перегонять крестьянина в город и ставить его к станку, появилась классно-урочная система, появились школы, появились современные форматы университетов. Современной мировой экономике рабочий у станка не нужен – ей не нужен исполнитель, не нужен человек, нацеленный на механическое воспроизводство функций. Современной экономике нужен человек, который способен гибко модифицировать свою деятельность – ежедневно, под задачи, под клиента, под ситуацию, каждый раз в новом материале.

Поэтому никаких глубоких, философских «семи пядей во лбу» массовому современному работнику не требуется. Он должен уметь быстро, легко учиться и испытывать в этом глубокую потребность. Соответственно, современная система образования идет к тому, чтобы разломать все эти замки слоновой кости, обнесенные высокими заборами, и сделать такой формат, в котором люди будут уметь учиться – максимально эффективно и за короткий срок. Вплоть до того, что многие знания и навыки в скором времени будут вкладываться в мозг механически. Через флешку. Это не фантастика, это то, что нам маячит в обозримом будущем по прямому технологическому развороту уже сделанных экспериментально вещей. По крайней мере крысы в лабораториях уже учат друг друга через нейроинтерфейс, как ухватить кусочек сыра, чтобы при этом не долбануло током.

Поскольку система образования драматически меняется, меняется и тип взаимодействия людей внутри этой системы. Причем как по горизонтали, так и по вертикали.
По горизонтали – людям становится необходимо чрезвычайно быстро, мобильно кооперироваться в условиях динамично меняющихся задач. Обществу больше не нужны пожизненный найм и вечная преданность. Ему не нужно, чтобы люди один раз вызубрили ценности и всю жизнь этим ценностям следовали. Напротив – нужно, чтобы люди легко расставались с любыми убеждениями, любыми приоритетами, если эти приоритеты и убеждения начинают мешать жить.

Соответственно, на всех уровнях, начиная с детского сада и до университета, будут воспитываться и внедряться гибкость, мобильность и противоборство биологической природе человека сбиваться в стадо с расстановкой по «альфам» и «омегам». Очень высокая горизонтальная мобильность – вот то, что становится жизненной необходимостью.

Приведу пример. Сейчас в менеджерской дискуссии о том, как должна быть устроена корпорация будущего, возник такой аргумент «из жизни». Это своего рода феномен, который бросает вызов практически всем канонам менеджмента. Одна из самых ярких компаний, занимающихся таким актуальным направлением, как компьютерные игры, реализовала очень интересный менеджерский принцип. В этой компании отсутствуют вертикальные иерархии в принципе. В ней нет начальника вообще. Все командообразование происходит простым образом. Приходит человек и говорит – слушайте, я тут новый проект придумал, давайте над ним поработаем. Он находит себе единомышленников, они сдвигают столы и начинают работать. Если у них хорошая команда, яркие идеи и впечатляющие результаты – они получают ресурсы, если результата не видно – они расходятся сами. Потому что не хотят быть лузерами. Нет никаких необходимости гонять людей палками, бить током и выстраивать социальные иерархии. Люди сами прекрасно понимают, получается у них или нет, они умеют быстро и гибко адаптироваться в ситуации – то есть жить в законах горизонтальной мобильности.

Если говорить о вертикальной составляющей образования, то цеховая система с прямой передачей знаний от учителя к ученику уже не работает. Потому что учителей много. Раньше был один человек, который умел резать собаку и вставлять ей трубочку, сейчас режут собак тысячи ученых по всему миру. Если кто-то научился это делать лучше других, он со своими умениями доступен через Интернет всем.

В каком-то смысле можно провести параллель: университетская модель сегодня претерпевает ту же трансформацию, какую претерпел шоу-бизнес с появлением кинематографа. Когда больше не надо было иметь тысячи театральных школ, когда появилось одно место, где генерируют эталонный культурный продукт.

То же самое происходит и с университетским, и вообще любым профессиональным образованием. Появляются носители канона, у этих носителей канона – суперзвезд появляются продюсеры, эти продюсеры начинают управлять гигантским репутационным (а репутационный мгновенно конвертируется в финансовый) капиталом – и все остальные центры превращаются в конторы по прокату. Соответственно, университетам средней руки придется превращаться в асессные центры – то есть помогать студентам встраиваться в систему образования с глобальными «звездами». Их функции будут сводиться к контролю усвоения навыков.

Это то, что начинает происходить уже сегодня, на наших глазах, и не является предметом дискуссии. Если кто-то этого еще не заметил и не начал искать свое место в новой расстановке сил, то он теряет конкурентные преимущества.

Мой вывод из вышесказанного: общество драматически меняется, технологические вызовы следуют один за другим. Перед образованием стоит задача улавливать эти тренды и стараться соответствовать.

Аксакалы за партой

Сергей Градировский, член Экспертного совета при Правительстве РФ:

- Я не верю, что бизнес в принципе оплачивает образование. Это делают либо государство, либо семьи. Причем на общественных сломах личная стратегия домохозяйств оказывается куда более эффективной, чем государственная. В частности, если мы посмотрим на некоторые быстро растущие сегодня рынки – гаджетов, например, – становится ясно, что ставка здесь была не на государственные инвестиции, а на образ жизни определенных поколений. Именно вложения в этот образ жизни позволили получить достаточные ресурсы, чтобы одну за другой устраивать инновационные волны.

Одни настаивают на том, что сегодня пути развития образования определяет рынок. Другие указывают в первую очередь на то, что происходит в области Ай-Ти. Я же со своей стороны считаю, что нужно обсуждать новую антропологическую модель. И здесь одним из важных факторов становится рост продолжительности жизни.

Доказательная база и с позиций медицины, и с позиций демографии простая. В половине стран ОСР мы имеем продолжительность жизни 85 лет, женщины выскакивают и за границы этого возраста. И когда мы смотрим на эпидемиологические, демографические зигзаги ХХ века, мы понимаем, что ничто не может остановить этот тренд и скачок к 120 годам неизбежен. Технологических препятствий для этого практически нет. Есть только одна проблема – организация общества под новые реалии. Как только мы примем это представление о 120-летнем человеке, мы начнем серьезно относиться к Lifelong Learning – концепции непрерывного образования длиной в целую жизнь. Причем в продолжительную жизнь.

Это не система одноразового образования с последующим дополнительным образованием и повышением квалификации, как мы привыкли, это принципиально другая система получения знаний на протяжении всей жизни. Сейчас у нас образование представляет собой однопиковую кривую с пиком, приходящимся на 20-23 года, а должна быть кривая многопиковая. Причем, я думаю, что возраст акме – это примерно 70-90 лет. Конечно, из этого вытекает и несколько трудоспособных возрастов.

Обсуждая этот вопрос, мы вышли на две мишени, которыми можно уже сегодня заниматься. Это возраст «минус один плюс три» – то есть образование нужно начинать не с момента рождения, а с момента зачатия и даже раньше. Потому что сейчас мы благодаря медицине и телесно ориентированным терапиям все больше понимаем, что очень много важного происходит именно в этот период. И вторая мишень – так называемый «серебряный возраст», то есть время, когда человек уже перешагнул пенсионный рубеж. Образовательные стартапы сегодня концентрируются как раз вокруг этих двух возрастов.

Для классических университетов это хороший вызов, и любопытно, как они будут с ним справляться. В любом случае они могут взять стратегию на растягивание своих программ по возрастной шкале – то есть на формирование новых пакетов услуг относительно этих двух возрастных мишеней.

Сергей Переслегин сказал, что задача образования – это межпоколенческая трансляция, которая обеспечивает воспроизводство общества. При такой формулировке, конечно, образование должно быть самым консервативным общественным институтом. Но мне кажется, что скачок продолжительности жизни популяции в целом дает другой дизайн поколения, и это ломает привычные схемы трансляции и воспроизводства.

Сегодня из зала прозвучал вопрос: десяток университетов–миллиардеров, которые останутся в мире, – не выхолостят ли они содержание и суть образования? Я не вижу такой проблемы. На данный момент курсеры имеют аудиторию 5 миллионов. Динамика их развития показывает, что в ближайшее время они доберутся до 50 млн. И вряд ли на этом остановятся. Грубо говоря, мы можем представить себе мир, который поделен между десятком университетов-миллиардеров. Два из них уже запустили свои программы в США. Об одном договорились в Англии. Китай, Индия и Арабский мир имеют собственную демографическую платформу, чтобы развернуть аналогичные проекты. Наверное, кто-то еще поборется за место в этом десятке – может быть, Бразилия, может быть, Россия.

Мы понимаем, что это многопользовательский, дистантный, с искусственными мозгами, массовым добровольным тьюторством университет. Но что здесь важно. Ведь те же глобальные рынки – они разоряют, но не уничтожают локальный рынок продовольствия. И важно не то, что университетов привычного для нас типа скоро не станет, важно, с какой скоростью они начнут проектировать свои ниши и встраиваться в эти цепочки. Если вспомнить, нечто похожее уже произошло с нашей промышленностью. И сейчас происходит с нашими исследованиями. Недаром мы знаем целый ряд коллег, которые занимаются R&D и решают сейчас насущный вопрос – есть ли у них хоть какой-то шанс найти свое место в мировом рынке и встроиться в эту цепочку.

И последнее. Любой классический университет должен быть онтологическим. Неважно, на чем он собирает онтологию, эту картину мира, эту целостность – на теологии, как в Средние века, на филологии, как в ХIХ веке, на математике, как в советское время, на теории деятельности, как хотят у нас сделать сейчас. Но любой классический университет должен собирать эту картину мира и отвечать не только за встраивание в рынок, но за смыслы. Если в стране нет людей, которые создали эти смыслы хотя бы в своей голове, последствия для такой страны уже описываются в терминах колонизации.

Фрагменты дискуссии

Евгений Кузнецов:

- Нынешний продукт современных российских вузов – это полуфабрикат. Это креативный, думающий, технологически подкованный выпускник, который совершенно не владеет специальностью. Если он дальше попадет в правильное место, из него сделают профессионала. И в принципе, это хорошая ниша, выпуском таких «полуфабрикатов» можно заниматься и дальше. Проблема в том, что международные рынки к этому адаптировались. Многие рынки – рынки науки, рынки постдоков, рынки инженеров – уже приспособились к тому, что русские поставляют классных ребят, которым можно мало платить, потому что их параллельно приходится еще и доучивать. Трагедия возникает потом, когда эти ребята дорастают до потолка и этот потолок преодолеть не могут, потому что аборигены уже заняли самые вкусные места, понимая, в чем смысл и цель этой игры.

Подобную систему, конечно, можно сохранить, но я в данном случае за то, чтобы, так сказать, повысить качество передела – то есть выпускать более квалифицированных, более пригодных для современной экономики специалистов, которые будут запускать процессы с более высокой прибавочной стоимостью, тем самым получая больше денег и для себя, и для страны…

Сергей Переслегин:

- Нынешняя информационная революция – это, конечно, одна из причин кризиса образования. Но надо помнить, что у этого кризиса давняя история. В свое время люди занимались тем, что всё учили наизусть, и когда появилась письменность, поднялся крик – ужас! кошмар! образование гибнет, вы лишаете мир памяти! Сейчас мы можем наблюдать кризис работы с текстами и опять слышим крик – ужас, кошмар, народ лишается сознания, люди перестают мыслить. На самом деле все не совсем так. Мы начинаем работать с другими типами информации. Да, мы над ней еще работать толком не умеем, не умеем ее структурировать, в ней нет синтаксиса. Но синтаксис появится, а когда человек научится работать с изображением так же, как он научился работать со словами – а он научится несомненно, – будет очень сильный следующий скачок. И говоря о Мышлении 3.0, я именно это имел в виду.

Павел Лукша:

- Я считаю, что в ближайшее время мы окажемся (или уже оказались) в ситуации, когда университеты индустриальной эпохи зажимаются между двумя типами новых университетов. Один тип – это университет для миллиарда, который давит сверху, это образование для всех. А второй можно назвать университетом для одного, это индивидуальное образование, выстроенный человеком собственный путь развития, в котором нет границы между образованием и остальной жизнью. И в этой ситуации ниша индустриального университета, к сожалению, сжимается. Ее могут искусственно разжимать с помощью политических решений – например, запретить входить в наше образовательное пространство курсерам или запретить ученикам заниматься внесистемным образованием, но все равно этот процесс не остановить.

Что нам мешает встроиться в постиндстриальную систему и найти в ней достойное место? Как ни странно, наследие СССР. В СССР у нас была суперэффективное образование – но под задачи другой страны, жившей в другой реальности. Этой страны больше нет. А другой страны мы пока что, к сожалению, не придумали. Так что сейчас мы оказались в ситуации безвременья, и не понимаем, куда двигаемся. С одной стороны, нас тянут в прошлое, с другой стороны, у нас нет осмысленного будущего. И пока мы не восстановим эту осмысленность, мы так и будем топтаться на месте.

comments powered by HyperComments




Как удержать мужчину http://astro5.ru/cat/kak-udergat-mugchinu/.