13:58
Анна Каренина: власть Эроса и Танатоса над бытием

БЛОГИ на Сибкрай.ru

Посмотрев в эти дни экранизацию кисти режиссёра Сергея Соловьёва одной из вершин русской классики, понимаешь, что сам Толстой эволюционировал в своей жизни, проходя близко к образам Вронского, Стивы Оболенского, Левина и закончив её в состоянии как-то странно близком к умонастроению Анны перед последним решением. Но, в отличие от Анны, его Толстого пружина размоталась до конца в роскошный кокон. И задаёшься вопросом: как ему удалось проскользнуть сквозь игольное ушко фундаментального противоречия между экзистенцией и комфортом таковых накала и уровня, каковые встретились на его пути? Одно из главных противоречий – это, условно выражаясь, Эрос – Танатос или прозаически: высокая тяга к наслаждению и невозможность удержать его от перехода во что-то противоположное. Часто у Толстого (как и у всех человеков) бывало и острое осознание низкого уже на стадии непреодолимости высокого (притяжения).

Роскошная Анна убегает от комфорта жизни с вельможей к экзистенции жути жизни, то есть туда, где, как сразу проговаривает Вронский, покоя точно не будет ни ему, ни ей, счастья тоже, но возможно Великое счастье. Когда и почему бегут от комфорта (то есть стремятся похерить его под ликом Танатоса) ? А тогда, когда он ворочается где-то сбоку и воспринимается уже как бы не индивидуальным, не замечает вашу священную уникальность. Тогда-то он и начинает подспудно тяготить и толкает вас в ситуацию проверки вашей самости. И это хорошо. Иначе зачем вы родились? То есть тянет к божественной гармонии идеала в душе, а, иными словами, к какому-то новому комфорту неземных наслаждений своей самости. То есть опять к комфорту, который, будучи изначально осенён Танатосом, заканчивается тягой проверки своей самости (даже с помощью броска под поезд).

Представим фантастическую альтернативу: Вронский выступает в роли гейши для Анны. Каренин с ним при этом хоть и сдержанно, но учтиво кланяется и сохраняет покой и благо-благополучие семьи. Но на нашей почве культура ограничений (взнузданного комфорта) института гейши не сформирована. А институт графства (теперь олигарфства) не решает, как показал опыт Толстого, такого рода экзистенциальных проблем (хотя и смягчает методом дробления и понижения ставок). На самом деле общество с институтом гейши – довольно жёсткая система с приоритетом одного фактора – сохранения лица. Другой выход более реалистичен – это женщина (как, впрочем, и мужчина), занятая творческим трудом – то есть путь, по которому шёл и сам Толстой. Тут открывается отводное русло из плавильной печи Эроса, и тогда люди спасают образ человеческий и душу свою, имея вроде бы уважительную причину – «чтобы ярче гореть». Так или иначе пружина бытия призвана, минуя пространство под поездом, размотаться до конца с многократным переливом (по крайней мере в душе) из экзистенции в комфорт и обратно. И нет такого центра в человеческой жизни, откуда можно было бы осмотреть её и сделать абсолютные оценки. Они всегда относительны, то есть довольно малоценны.

Толстой в конце своей жизни, находясь в очередной экзистенциальной фазе, отрёкся от своих литературных произведений, учил целомудрию, но никогда не забывал, что грех-комфорт до поры очень даже сладок. Последний побег из непереносимого комфорта был сделан им в самое богатое экзистенциально событие – в смерть свою, по сути, в рубище (без тортов, мороженного и персиков), на босу ногу, где-то на придорожной койке станции.

Так что мы теперь понимаем, что Толстого в «Анне Каренине» интересует, конечно, не психология адюльтера самого по себе, который к тому времени уже был давно не новостью для западной литературы. Вопрос поставлен круче: где продолжение, развитие Великих наслаждений? Толстой отвечает определённо: это тупик. Выхода нет. Так ярко и выпукло написано, что просится в кино. Вопрос, поясним, даже не в светских условностях или феминизме, а, говоря попросту, вопрос тут о спасении и гибели души.

В наши дни почти любой известный деятель культуры может сказать словами одного уже покинувшего нас, говорившего в раздумчивости: «женат и неоднократно». Интересно, что незадолго до кончины он (не называю) как-то на вопрос, какую бы вы вязли с собой на Марс кинокартину и только одну? – ответил, что взял бы «Осенний марафон». Там, как мы знаем, душу пытаются сберечь при земных обстоятельствах. Комично, грустно, тем не менее, того стоит, если понимать, что жизнь неумолимо быстро разжимается как одна большая заведённая (кем?) пружина.

Другой редчайший художник Рембрант (не Хальс, не Вермеер, не, тем более малые, голландцы) на основе своего опыта, прежде всего, показывает уже почти до конца раскрученный кокон пружины бытия единого человека. В сложной композиции из пяти персонажей картины «Возвращение блудного сына», которые играют одно целое в грустной сцене, освещённой ярким светом (достигнутым через выбор цвета одежд части персонажей) заочно присутствует шестой персонаж – Творец. Картина – итог наблюдений и своей жизни художника, начинавшего с роскоши полного радостей мира с красивой, молодой и богатой своей женой Саскией и закончившего философским принятием данности нищеты как растворения в бесконечном пространстве, но не бесконечного универсума вселенной, а в бесконечной милости христианской цивилизации. Может ли нищета оканчивающего земной путь Рембранта и нищета праздного разорившегося гуляки где-то соединится, в какой-то точке найденного смысла? Да, может. Со времён обретения одного известного бесконечного идеала, наверно, ещё неисчерпанного.

Лик отца – свет, пронзающий время,
приглушённый согнутым плечом,
пробивающийся сквозь темень
с неостывших надежд кумачом.

Пред отцом существо на коленях,
голый череп разбитой ступни,
опустившийся сын онемелый,
стыд, кричащий: распни, не распни…

Где оставлены лучшие годы?
Только рубище, только грехи.
О поклонники страстные моды!
Начинался ведь век неплохим.

Где священное утро искуса?
Где свободы щемящая боль?
Будто серость вернулась без вкуса,
вместо глаз янтаря канифоль.

Кто там в центре? А центра не будет.
Так исполнена роль и судьба:
обернёмся – Великого блуда
окружает нас бремя всегда.

О пусть каждый имеющий уши
да услышит, солнцем палим:
это мы, размотавшие душу,
у себя пред судом своим.

Где покой? А покой нас не встретит
даже там, у ворот в никуда:
каждый сам лишь себе ответит
и простит, если сможет, тогда.

За напрасную жертву матери,
за пустые надежды отца:
мир лежал перед нами на скатерти
вместе с ликом в нас добрым Творца.

Это – мы: и отец, и скорби,
и прощенье, и блуд труда.
И оранжевым светом восторга
пробивается к нам звезда.

Возвратимся к соловьёвской картине. Как всё же хорошее кино может воссоздать мир, отстоящий от нас во времени, в культуре. Каренин и Стива Облонский в пересчёте на возрастную шкалу того времени попадают хорошо (тут упрёка не может быть), чертовски хорошо играют. Интерьеры, одежды и мера без одежды – хороши (последнее – в пересчёте на стиль той эпохи).

Анна в исполнении Друбич хороша, правда, я не смог опознать первую точку революции в её отношении к Вронскому (может быть, это сознательно уведено в область тайны). Удача фильма и то, что Друбич – воплощённая метафизическая вершина женского обаяния для мужчины Соловьёва. Поэтому, он знает, как её показать. Вообще у пожилого мужчины (мало кто сознается) есть своя такого рода отнюдь не виртуальная вершина, родившая его как бы заново и теперь уже в феноменально мужском пространстве.

 
Трофимов Виктор Маратович
Доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой НГПУ