13:58
Выбирая лабиринт (окончание)

БЛОГИ на Сибкрай.ru

Не сразу, но постепенно наше земледелие на даче становилось всё осмысленнее. Жизнь вокруг стала восстанавливаться. Это было видно по возвращению дачников на свои участки, шум электрорубанков и косилок. И у нас появились средства и время заняться восстановлением, а, по сути, спасением домика, начинающего погружаться в размоченную огромной лужей на дорожке напротив землю. Мы временно не без конфликта с автолюбителями перекрыли дорогу от джипов и всех колёсных средств, углубляющих грязь, добились от председателя машины щебня, провели некоторую ирригацию, укрепили фундамент. Широкие трещины на стенах перестали расти, и мы их замазали цементом. Потом в течение лет четырёх-пяти мы благоустраивали своими силами дачку. Начали с забора и дальше продолжили тротуарной плиткой, новым туалетом, верандой, электричеством, новым хозблоком, новой ондулиновой крышей (для её и электричества наняли специалистов), отделкой мансардного этажа хорошим шпоном и вагонкой с тепловатой, отделкой балкончика с заказом кованой решётки на перила, теплицей стационарной и, наконец, большим удобным душем. Домик снаружи был к этому времени профессионально оштукатурен нашим сыном Маратом и покрыт ещё слоем цветной мраморной крошки на клеевой основе – прочный состав. После установки плюс к тому жестяных желобов и декоративной отделки той же крошкой бочек для сбора воды домик преобразился и стал радовать глаз по-особому своим внешним видом. Одновременно стали завозить в достаточном количестве перегной. Вероника развела розарий, клемантисы, жасмин и многие другие виды цветов. Но главное, выросли декоративные кусты винограда, оформленные по её проекту как два дерева по краям веранды и как стена вдоль забора с калиткой. Кусты смородины, малины, крыжовника, жимолости и огромный куст ирги стали реагировать на изменённый состав почвы обильными ягодами. Мы научились (Вероника освоила) выращивать помидоры и огурцы, не говоря про чеснок и зеленые. На таком маленьком клочке земли это всё росло, и мы ещё установили на заборе сезонные декоративные стенки из бамбука и ивовых веток на просматриваемых снаружи участках. Так что маленький участок оказался хорошо защищён от внешнего внимания. Соседу соседово, а богу богово. Хорошо иметь свой неспешный и тихий разговор с природой и её создателем без посредников даже таких неплохих как наши соседи.
Хотелось быстрее покончить с этим затянувшимся благоустройством и получать что-то другое, кое-что иное, чем просто занятость дачкой. Мы уже давно почувствовали это другое и хотели его усилить. Когда младший сын приехал в отпуске на дачу, он заметил, что у нас тут будто стал другой климатический пояс. Мы знали: это оттого, что много растений было направлено вверх: виноград, лимонник, клемантисы, ирга, жасмин, разные вьющиеся растения по сеткам, установленным и по периферии, и в центре участка, чтобы избежать сквозных прострелов взгляда, чтобы был живой лабиринт из растений.
Наверно каждый, кто подолгу жил в коттедже да ещё с красивым палисадником, клумбами, цветами и прочим великолепием, иногда мог заметить: идёшь в который раз по тротуарной плитке мимо всего этого великолепия, да вдруг и подумаешь: а не удавиться ли? Даже цветы, даже ряды молодого чеснока не способны унять скуку многажды скользящего поверх них взгляда. Лучше не доглядеть, не до смотреться на всю эту милую картинку, вот так скользя лишь поверхностным взглядом, чтобы не поймать себя на мысли о жёстко определённом пространстве, так неприятном уму. Почему так страшит эта герметичность пространства, определённость картинки? Может быть, это та, видимая наперёд заданность, крушащая суть и тело будущего, то есть и само время, его восхитительную непредсказуемость. А его, будущее в нас, надо холить. Кто мы без него? Речь не о том будущем, которое суть прах для каждого, а о том, которое где-то рядом, и будущинка прочитывается уже во взгляде здесь и сейчас, хотя самого его ещё нет… Поэтому всегда хочется приоткрыть форточку, положить новую книжку с краю стола в какой-нибудь не статичной позе, пока она не улеглась на ровное ложе большого семейного шкафа. Надо дать книжке возможность поискушать вас, побередить желания, предоставляя ей право на собственное существование, направленное на вас. Ну не хорошо ли это? И что-то внутри отвечает: и это хорошо.
Вот поэтому мы скорее почувствовали, чем осознали страшную выгоду своего положения относительно дачки. Хотя нам постоянно приходится ходить взад вперёд (теперь даже больше, минут пятьдесят – живём дальше), мы регулярно предоставляем природу участочка самой себе. Тем самым, мы даём ей возможность существования для себя, своей жизни, уважаем её privacy . И эта маленькая ойкумена отвечает тем же. Мы с удивлением замечаем, как ладно творит своё дело природа, как фантастически искусно оплетаются растением натянутые нити, сетки, как оформляется крона и как изящно тянутся ветки вдоль балок веранды, как прорастают семена, как внезапно обнажают свою красоту цветы. И самое главное: каждый раз мы не можем привыкнуть к тому щемящему состоянию, когда обнаруживаем природу участка изменённой внутренним его развитием, его собственной волей и разумом. И навстречу нашим желаниям и ожиданиям. Поэтому все пересадки, обрезания, прикосновения не травмируют растений (их душу, наверно!), как и наши случайные неосторожные движения ногой. А вот если бы мы тут постоянно жили, то такой маленький участок страдал бы просто от нашего бытия со свойственным ему топтанием. Он не имел бы той свободы, какая нужна, чтобы успевать восстанавливаться.
И тут вдруг приходит мысль, что дачка-то уже не атрибут нашей жизни, а её субстанция, часть нас самих, нашего важнейшего соединения с миром, нашего выхода к космосу. Весело ли от такого вывода? На первый взгляд, очень даже не весело. Как же невелико наше бытие, как случайно, что, кажется, можно заплакать от жалости к себе. Но вдруг вспоминаешь, как хорошо себя чувствуешь, или ощущаешь, сидя на открытой с двух сторон веткам растений веранде, и в то же время отделённой стенкой с окном с третьей стороны от проходящих тут рядом за забором всего в трёх-четырёх метрах дачников. Только мелькание теней от их движущихся фигур или огоньки изредка пробегающего авто скользят по рифлёной поверхности полупрозрачного стекла в окне. И не прерывается твоя беседа, и греет тебя соседство с городом, дарящим великий случай встречи с людьми и возможностями. Ты и в городе, и вне его, и на огороде, и на природе, и в реальности вечера с высокими шуршащими берёзами, и в пространстве мысли неторопливой беседы. Эти границы проходят прямо здесь через тебя и своими постоянными переходами через них и за них упраздняют ограниченность, разрывают оболочку привычного. Огромные берёзы по одной и группами встречаются по всей территории садового общества. Но стена высоких берёз к северо-западу предстаёт как граница леса, который стоит всего в нескольких сотнях метров и не уменьшается под давлением близости города, потому что имеет прочную защиту в своей сени – городское кладбище. И к нашему перекрёстку границ добавляется ещё одна: между живым и неживым миром. Мы к ней не то чтобы привыкли, но впустили в своё представление о метафизической полноте этого места.
Как же не просто стряхнуть с себя утреннее оцепенение вынужденной остановки в пути. Солнце, долгожданное солнце помогает нам собраться с мыслями и вещами и двинуться к перевалу мимо метеостанции, где почти библейский персонаж в глуши пейзажа пусть не раздает, но очень кстати предлагает горячие и жёлтые как солнце лепёшки. Пока мы неспешно, фотографируя вновь открывшийся пейзаж озера с Белухой, дошли до переправы через речку, и, переправившись с сыном немногословного хозяина станции, ожидали ещё часа полтора в этот раз его появления, день стремительно подкатился к полуденной отметке. Но запас лепёшек в неблизкий и, как ожидалось, нелёгкий путь мы получили. Как и осторожный прогноз жреца погоды: «дождя пока до вечера не будет». В реальности прогноза можно было сомневаться ровно столько, сколько в реальности замечательных лепёшек, так как получали мы и то, и другое из одних и тех же рук.
Попутно у случайных встречных мы расспросили о перевале: оказалось их тут не один, но лучше идти через Кара-Тюрек, он короче, люди там очень вероятно будут встречаться, не потеряемся. Но второй момент: надо обязательно успеть спуститься по ту сторону хребта до кедровой поляны – так называют здешние странники первый лес, в котором дрова, защита от ветра, площадка горизонтальная и вода недалеко. Эта стоянка на высоте несколько более двух километров, а верхняя точка перевала более трёх км. То есть надо торопиться – подъём долгий. Что возможно в случае не достижения стоянки – об этом не хотелось думать, должны прорваться и всё – никаких других вариантов. Вера. Кураж. И силы.
Почти сразу за метеостанцией на небольшой крутой горке начиналась тропа на перевал. Мы пропустили впереди себя туристов – отца с сыном подростком, – шедших налегке без серьёзных рюкзаков. Они планировали возвратиться. У нас была иная цель, и мы шли размеренным шагом, переставляя свои лёгкие удобные палки. С каждого открытого места мы любовались открывающимися видами. Добрались и до такой высоты, что стала видна долина ущелья Ярлу, в которой мы провели вместе с сусликами две ночи. Горизонт всё время ускользал: казалось вот уже и перевал близко, но это было свойство угла зрения – более высокие места скрывались за ближайшими к нам высотками и попадали в поле зрения, как только мы взбирались на эти ближайшие высоты. Стали попадаться участки с осыпями, но в основном тропу окружали поросшие травой склоны. Силы наши, казалось, чувствовали уже не так далеко свой предел. Но это тоже было связано с углом зрения, только теперь психологическим. Преодолевался очередной резкий подъём, и мы опять устремлялись с новыми силами по более спокойному участку подъёма. На одном склоне мы встретили пару, мужчину и молодую женщину. Они налегке шли нам навстречу. Несколько отстав от них, ковыляла лошадь с их вещами, ведомая алтайцем. Остановившись и поприветствовав друг друга, мы вступили в диалог. Мужчина обратился ко мне на слишком кратком русском: «Сколько лет?». Переводчица его улыбалась, он был путешествующий турок, как выяснилось. Я ответил: «Если мне, то – пятьдесят». «Мне – шестьдесят», - с выражением значительности словно возразил турок. «Да, мы тут с вами не самые молодые парни на тропе», - порезонёрствовал я. Оказывается, перевела дальше слова турка его дама, в Турции гор много, но не такие интересные как здесь. На том и разошлись, чтобы продолжить вкушение этих самых лучших гор. Мы ещё не раз обманулись ближайшей перспективой перевала, взмокли, уходили, кажется, порядком свои ноги, прежде чем местность существенно посуровела. Стало заметно холоднее, пришлось надеть ветровки. От травы не осталось следа, только мхи разного цвета пестрели на камнях, но вот и они пропали.
Выбравшись на чистое место верхней площадки перевала, мы увидели суровую какую-то арктическую панораму гор под грозными лохмами тёмных облаков. Ветер, перелетая хребет, трепал уже всё, что можно трепать: одежды, тряпичные ленточки ранее побывавших покорителей на каком-то выморочном покосившемся кресте. Глядя назад, туда, откуда мы пришли, мы увидели совсем изменившееся от высоты обзора, но узнаваемое ложе ущелья Ярлу с маленькими цветными пятнами знакомых гор, где мы ещё утром сворачивали палатку. А, повернувшись на четверть оборота и пройдя к краю площадки, мы увидели далеко внизу резко изломанную, узкую и чёткую как молния линию реки Аккем, отрезок нашего пути вдоль неё размером может быть около двух дней. Подумалось, вот она метафора твоего скрытого пути: если тебе суждено достигнуть такой его точки, когда внутреннее зрение охватит и свернёт в целое пространство все казавшиеся хаотичными импульсы и драматические трепетания предшествовавшей жизни. Из этой точки пути тебе откроется целостность всей жизни, может быть, логика её смысла. Мы метались из края на край на верней небольшой площадке перевала, и с каждой её стороны открывались продуктивные для наблюдения пространства. Неужели и в жизни существует такая точка прозрения, что все вариации мысли около неё плодотворны, все отношения, давно разорвавшиеся, покажутся гранями единого целого? Во всяком случае, нам совершенно ясно было видно, откуда мы идём и куда, правда, насколько это было доступно глазу. Впрочем, куда мы идём, всё же покрыто было неизвестностью.
Но здесь наши трепетания только начинались. За точкой перевала по ходу движения показались пустынные каменистые пространства со снежными лежбищами то тут, то там. Тропа стала менее выраженной, появились какие-то совсем ненужные нам ответвления. Рядом оказалась группа молодых альпинистов с наставником при соответствующем снаряжении и одежде – они могли, да и, видимо, собирались заночевать прямо на этой высоте. Глядя на нас оформленных совсем для другого типа ночёвок, наставник посоветовал «упасть вон в ту расселину с осыпью, в которой ниже там начинается ручей, и вдоль ручья вы дойдёте до кедровой поляны», теперь нами особенно вожделенной. Мы не знали, что был и другой, менее экстремальный путь до кедровой поляны, но этот опытный человек прикинул, видимо, что мы можем не успеть до того, как стемнеет, попасть на неё, идя более цивильным путём. Ну не смерти же он нам желал в этой круто уходящей вниз двухсторонней осыпи опасной, как минимум, переломом ног?
Небо темнело быстрее, чем утекали часы. Это собирался обещанный к вечеру дождь. Мы теперь стали понимать, что надо очень спешить. Это желание хорошо совпадало с профилем расселины, куда мы, торопясь, устремились: гравитация в круто уходящем вниз пространстве словно давала мне лично пинка, как только нога находила уже без участия мозга, который не мог поспеть за процессом, какую-нибудь шаткую опору среди хаоса камней. Это был бег по крутому фракталу с большой вероятностью зашибить мозг и при том без малейшего участия математики. Как этот процесс происходил в это время позади меня с Вероникой и Маратом, я не мог себе позволить вообразить, иначе гравитация стала бы действовать аналогично и на содержимое моего желудка. Через некоторое время я понял, что падение в расселину ещё надолго и стал поджидать Веронику. Марат обогнал меня, и я поразился, как быстро пространство унасекомило его фигуру там внизу. Никаким ручьём и не пахло. Несовпадение ожиданий может привести к потоплению и без воды. Я собрался для нового рывка, получил очередной пинок, и, наконец, показался ручей. Мы выскочили на его берег, когда было уже сумеречно. Ручей петлял между скал, и мы торопились изо всех оставшихся сил.
И вот показалась огромная долина с вьющейся вниз тропой, а там, вдали, темнело что-то напоминавшее пятно леса. И тут же на нас посыпались первые капли дождя. Мы спешили, и дождь спешил. Вот появились какие-то подобия кустарника, потом отдельные деревья, их корни под ногами, почти невидимые уже в темноте. Мы верили, что там впереди кедровая поляна с более менее горизонтальным участком и дровами, потому что видеть уже нельзя было далее двадцати метров. Дождь усиливался. Мы давно облачились в анараки от дождя, но они уже не спасали: прохладные струи заползали под одежду. От неопределённости с ночёвкой, темноты, дождя, физической усталости и психического напряжения становилось просто нехорошо. Я понимал, в какую авантюру мы влипли, и раздражение придавало мне физических сил. Марат напряжённо молчал. Вероника была видно наиболее подготовлена к такому повороту дела. «Давайте выберем подходящее дерево, сядем под него, накроемся полиэтиленом от дождя и переждём до утра», - её слова звучали как реальный вариант действий и как почти стопроцентный прогноз простуды. И было бы хорошо, если бы обошлось без температуры у кого-нибудь из нас, если не у всех. Хотя я уже довольно плохо соображал, в голове упорно билась одна мысль: должна же быть где-то здесь эта проклятая кедровая поляна. В воспалённом мозгу прокручивались какие-то звериные интуиции, обострялось чутьё и все органы восприятия. В черноте залитой дождём ночи мне привиделось ещё более тёмное пятно леса, и я побрёл к нему напролом, путаясь в ветках, корнях одиночных деревьев и особенно в густых ветках кустов. Попросил Веронику и Марата подождать меня возле отдельно стоящего дерева и ускорил свой медвежий прорыв напролом как последнюю отчаянную попытку что-то найти.
…Вдруг далеко впереди в густоте деревьев я увидел чёткий огонёк белого света от светодиодного светильника…
День у них выдался замечательный, такой, какой они желали всей душой, и даже больше. Согрев ужин и много чая, они в чудесном настроении питали ими свои молодые организмы. Митя как обычно шутил, рассказывая интересные истории, а Даша была так счастлива, что только смеялась и подливала густо заваренный чай в кружки. Так они наслаждались вечером на высоте растущих здесь могучих своими наружными корнями кедров и заметно раньше вскипающей воды, зная, что не будут задерживаться здесь более чем на ночь и завтра же спустятся в тёплую долину реки Кучерлы. Они забрались в свою низенькую одноместную палатку и мурлыкали себе там под журчанье начавших стекать дождевых струй, лишь изредка выбираясь к костру подогреть чай. Дождь усиливался, и они уже почти не вылезали из своего убежища.
Вдруг дальний шорох и нарастающий шум чего-то неземного, как им показалось, продирающегося сквозь кусты со стороны дикой глуши, откуда ждать просто некого, поразил их внимание. «Уж не инопланетяне ли прибыли сюда и, не разбирая дороги, движутся к нам?», - было первой их мыслью.
…Три мокрых бесформенных фигуры всё же ещё людей с рюкзаками вывалились из тёмных кустов пред очи обомлевших Мити и Даши.
В полной темноте они своим светильником помогли нам найти площадку для палатки и светили, пока мы её ставили под струями дождя, мешая в кучу все свои вещи. Как только мы скрылись в ней и не успели ещё подумать ни о чём, только выдохнули в защищающую теперь нас, вернее то месиво, которое мы представляли, от дождя оболочку, как дверца отогнулась, в её проём просунулась рука помощи и поставила нам котелок с горячим густо заваренным чаем.
Обратив сразу всё внимание на горячий чай, мы ещё не сознавали, что были спасены от простуды точно и чего ещё более. В этот момент мы были слишком заняты процессом воскрешения, чтобы думать ещё о чём-либо, ещё не верившие тому счастливому повороту к этому состоянию, ещё в шаге от тёмной, мокрой и холодной в ночном дожде бездны пустых каменных пространств. Бездны, оказавшейся благорасположённой к нам, оценившей вдруг так неожиданно нашу веру, усилия и порыв.
Встретившись утром у костра за приготовлением завтрака, мы первым делом поделились с Митей и Дашей нашим запасом лепёшек. У них в глазах ещё очень живо стояла сцена нашего фантастического появления из ночного дождя. Небо распогодилось, сияло солнышко, и у всех было хорошее настроение. Мы натянули толстую капроновую верёвку между кедров и лиственниц и вывесили сушить промокшую одежду.
Кедры здесь были особенные: с перекрученными корнями, обвивавшими ствол, они напоминали гигантских осьминогов. Шишки были только на самом верху дерева, и их потрошила крупная рябая птица, издававшая странные звуки. Под деревьями лежала охристо-бордовая шелуха – следы борьбы за извлечение орехов. Целых, не тронутых птицей шишек мы не увидели. Воду надо было добывать, спустившись довольно глубоко по крутому склону к шумевшему внизу громкому ручью или речке. Митя посоветовал нам побыстрее свернуть здесь стоянку и спуститься с этой высоты: «здесь не желательно задерживаться». Мы попросили у них показать наиболее короткую тропу на Кучерлинское озеро: видневшаяся местами вдали тропа сначала шла вверх по склону, заросшему мелкими кустами, похожими на траву, и оказавшемуся позднее, когда мы вышли после полудня, неожиданным препятствием для нас. После завтрака они с Дашей быстро собрались, чтобы выдвинуться пораньше на реку Кучерлу и спуститься вниз по берегу речки Текелюшки, протекающей недалеко под нами. «Это самый короткий спуск на Кучерлу по лесной тропе вдоль берега, правда, местами опасный из-за осыпей», - пояснил Митя, и они, простившись с нами, отправились в путь к Тюнгуру. Когда ты в горах один со своей группой и рассчитываешь только на себя, очень полезны иногда и судьбоносны разные случайно полученные сведения о местности, особенно о тропах, и мы опять были благодарны нашим ангелам-хранителям.
Мы сушили вещи, приходили в себя почти до полудня. Затем свернули палатку, упаковались и пошли к указанному склону. По пути видим: редкие деревья только маскируют каменный пейзаж, гумуса мало, мхи, бадан с красными листами, покрытие мхами и голые камни всех размеров. За пределами кедровой поляны ровных мест вообще не видно. Склон оказался длинным, скользким и местами крутым. На нём Вероника сильно упала на копчик первый раз за путешествие. В первый момент заболело так, что охватил страх возможного перелома, но, к счастью, обошлось. Наконец, выбрались на ровное пространство без этой кустистой травы. Тут открылась панорама на голые горы с выраженными пиками и склонами, на фоне которых чуть ниже нас ползли облака. Выше них небо стало пасмурным, солнца опять не было видно, только снеговые склоны белели вдали. Тропа вела через огромную долину с каким-то былинным пейзажем: тут кое-где росли сосны, встречались крупные камни-останцы, облака чуть вдали низко зависали над всем этим великолепием.
Когда мы прошли уже довольно большой путь по этому долу с несомненно обитавшими здесь, если не витязями и соловьями разбойниками, то их духами, сын стал беспокоиться из-за сохраняющейся перспективы неизвестности: мы уходили всё дальше, а точка поворота назад всего нашего похода не просматривалась. Мы не знали, сколько займёт путь до Кучерлинского озера и вообще-то не могли точно сказать, сколько займёт возвращение вдоль реки Кучерлы до Тюнгура, хотя была уверенность – маршрут мы всё же изучили – что по времени это будет меньше заметно, чем путь вперёд по Аккему, так как тропа проще и пойдёт вниз. Беспокойство сына было также вызвано опасением нехватки оставшихся продуктов, которые он пересчитал в рюкзаках. Страх голода у молодых больше – это мы как-то недооценивали. Мы многое недооценивали. Всегда находишься отчасти в плену иллюзий.
В какой-то момент, когда облако сгустило туман вокруг нас, и грозящая воображаемыми потрясениями неизвестность нашла особенно зримое воплощение, Марат предложил возвращаться назад к кедровой поляне. Мы были совершенно не готовы к такому манёвру. Это означало: надо резко прервать поход и придётся оставить Кучерлинское до лучших времён. Я резко возразил. Надо было как-то снять сковывающий страх. Так реаниматоры, приводя в сознание, хлопают по щекам. В ответ я услышал дерзкие речи, ошеломляющие ухо не способное ещё им верить. Крайнее изменение во взгляде соответствовало речи, и это рушило всю нашу реальность, казавшуюся прирученной. Быстрыми шагами Марат устремился назад. Мы пытались звать, кричали, просили вернуться, пока ещё была голосовая досягаемость, но он растворился в густом тумане без следа. Несколько моих попыток вернуться и докричаться через туман до сына ни к чему не привели. Надо было срочно спешить назад к поляне, прося на ходу у неё выручить ещё раз: мы надеялись, что Марат поставит на ней палатку и будет ждать нас. Если двинется сам дальше, то всё сильно осложнится. В последние три года события развивались так, что ожидать сейчас можно было любого их поворота, и не было придорожного камня, на котором варианты выбора были бы сформулированы так определённо как перед Добрыней. Молча, мы шли ещё раз по былинному полю пейзажа теперь скрытому большими облаками тумана. Невесёлые мысли угнали нас совсем в другое пространство. Так бывало уже не раз и не два за эти три года нездоровья, открывшегося при сложных вызовах сложного времени и дремавшего под спудом неизвестно в каких глубинах.
Давно заметил, что в такие минуты спасительный мрак обволакивает душу, защищая её от света ещё более мрачных истин. «В его рюкзаке палатка и часть продуктов, если уйдёт далеко, то не пропадёт без нас» - была успокаивающая мысль. Худшее, что может быть в походах, такие вот несогласованные даже анархические действия, представлялись нам не стоящей внимания чепухой переднего плана открывшейся грозной картины, способной скрывать в своей глубине настоящие бастионы зла.
Это было уже другое пространство с его своими горами и перевалом, за которым надо было действовать сообразно его рельефу. Мы возвращались назад в сторону поляны в весьма расстроенных чувствах, надеясь уже только на то, чтобы быстрее воссоединиться среди этих пустых пространств на некомфортной уже высоте. Идти пришлось долго, до самой кедровой поляны. Поскольку так лишь довольно условно назвали компактную поросшую лесом, лишь местами ровную площадку, то мы не сразу обнаружили сына, до последнего тревожась и допуская мысль о том, как бы он не ушёл куда-нибудь дальше. Уже приближаясь к поляне, мы встретили мужчину и женщину, как оказалось, из Геленджика. «Да вот именно сюда потянуло». Потом обнаружилась и наша палатка, которую Марат поставил, выбрав более удобное и красивое место по сравнению с тем, на котором в темноте мы остановились на прошлую ночь. Рядом стояли мощные кедры с мускулистыми осьминожьими щупальцами скрученных корней. Не хотелось больше здесь оставаться, да день уже почти пробежал, и надо было готовиться ещё раз тут заночевать. Под вечер стало холодновато, и опять чай вскипал при меньшей температуре, вроде бы не так уж и отличающейся от обычных ста градусов, но, казалось, не мог согреть что-то, с каждым часом всё более остывавшее внутри.
Мы долго ворочались в своих спальниках и не сразу смогли заснуть после этого непростого дня. Оставшись в темноте палатки наедине с нашими раздумьями под чернеющей бездной над нами и не менее тёмной бездной внутри нас, мы вслушивались в шорохи ночи. Силы оставались лишь на одно желание – не услышать этот так незаметно начинающийся, вкрадчивый затем и вероломно усиливающийся шепот дождя, который вполне мог по такой погоде подойти к нам. Думалось о простых вещах, от которых и зависит в основном наш бег по брёвнышкам бытия. К этой минуте мы все живы, мы воссоединились, мы здесь под тентом над палаткой (накрытого ещё куском полиэтилена), защищённые почти от любого дождя, завтра нас ждёт спуск по берегам неизвестной гремящей где-то внизу речки Текелюшки, а там и тёплая долина реки Кучерла и, кажется, более ровный спокойный путь до Тюнгура. Иррациональные мысли приходят уже после, затопляя все остающиеся ещё с чёткими границами островки сознания, усложняя и превращая их в свою противоположность – клубящуюся стихию образов. И за ними – провал в крепкий не смотря ни на что сон.
Ничто так не помогает сознанию отвлечься как новый путь с неизвестным рельефом. Утром было сухо, и мы не медлили с выходом в путь. Чуть спустившись, мы оказались в сказочном хвойном лесу с изредка попадавшимися на пути необычными чёрными белками. Тропа вышла к речке, и мы пустились вдоль её левого берега, повторяя изгибы, впрочем, незначительные, её русла. Довольно скоро мы увидели следы камнепадов – сбитые стволы деревьев и сами крупные камни, лежащие то здесь, то там, то прямо на тропе. Склон, поросший лесом, скрывал свою крутизну и источники камней. Русло речки всё круче уходило вниз, и шум её прыгавшей между камней воды нарастал. Нам сильно помогали палки, заготовленные на Аккеме, - ступать приходилось предельно осторожно, продвигаясь местами очень медленно в зажатом пространстве между склоном и гремящим потоком воды. Но главную опасность всё же представляли возможные камнепады и осыпи в виду их полной непредсказуемости: случись такой сброс камней, и нам решительно некуда было бы скрыться. Нас резко ограничивала ревущая теперь пучина воды, в которую страшно было глядеть, не то что сунуться при отступлении от возможного камнепада. Вот почему тут не ходят непосредственно после дождя или, тем более, когда дождь идёт даже небольшой.
Мы вынырнули в горизонтальный мир без нависающих камней над головой через два часа, показавшихся целой жизнью. Вот где спрессовано какое-то другое время, даже не время, а пробежки между зависаниями на одной ноге. Спуск занял чуть более двух часов. Внизу сразу встретились группы туристов, возвращавшихся с Кучерлинского озера. Меньшее их число шло в обратном направлении – сезон заканчивался. Возле речки они, конечно, устраивались на привал, поэтому их тут показалось необычно много. Потом они размазались в пространстве до привычного около-нуля. Тропа хоть и была проще, но оказалась сильно разбитой копытами лошадей, которых тут часто использовали, в отличие от аккемского пути. Грязь после дождей чернела и чавкала под ногой, обещая однообразную сценографию на весь обратный путь. К счастью дальше постепенно открылись микропейзажи долины реки с уютным чистым травяным изумрудом берегов, с берёзовыми рощами и бегущими бирюсовыми водами, рассекавшими надвое площадь ущелья.
Пройдя уже немало, мы обернулись посмотреть открывшийся вид на гору, которую мы утром покинули. Былинный пейзаж той самой сказочной равнины превратился в зелёную игрушечную площадку и, казалось, парил на груди массивной горы высоко под ясным очистившимся от облаков небом. Мы не раз ещё вглядывались в это чудо расстояния, уложившего целую равнину в маленькую декорацию, освещаемую ярким солнцем там наверху.
Ночёвка у ручья и слияния двух речек и дальше, и дальше – мы стремительно откатывались в тёплые нижние местности берегов Кучерлы. Трава становилась гуще, и деревья встречались теперь по преимуществу лиственные. Среди одной роскошной берёзовой рощи на берегу реки мы увидели оставленную стоянку с выложенными на скамейку некоторыми припасами пшена и хлебцев. Мы не берём крупу в поход из-за её веса, а эти неопытные путешественники, наверное, очень молодые взяли, не выдержали и оставили часть груза, который они явно не освоили бы до конца путешествия. Продукты у нас подходили к концу, и мы сварили этого пшена на привале, а после взяли ещё немного с собой, оставив большую часть другим страждущим. Однако нам предстояла ещё одна ночь и день пути, которые мы не планировали, думая, что доберёмся к вечеру этого дня.
…И вот тут мы увидели, что продуктов нам не хватает и пожалели, что не взяли этого свободного пшена на стоянке чуть больше. Путешествие всё же благополучно завершилось ночёвкой уже в Тюнгуре в современном аиле для постояльцев у хозяйки приюта Татьяны, которая нам была знакома ранее. Аил был высокий из ровных новых досок. Кровля настоящая традиционная – из крепких пластов коры дерева с отверстием в центре. Мы разводили огонь в выложенном камнями месте для костра и спали в спальниках на деревянных нарах по периметру аила. Но это оказалась самая прохладная для нас ночь, и как мы ни грелись, не смогли избежать некоторой простуды. Но эта каверза случилась уже в расчерченном охраняемом мире.

 
Трофимов Виктор Маратович
Доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой НГПУ