13:58
Выбирая лабиринт : почему тянет на горную тропу?

БЛОГИ на Сибкрай.ru

Кто мы? Жизнь моя, как и многих в последнее время, как-то незаметно превращается в видеоряд, озвучиваемый средой извне и по временам изнутри самим мною. То есть я, по существу, только мозг с глазами и ушами. Ни перемещение в пространстве и времени, ни стандартный набор городских удобств, ни даже работа не имеют дела со мной иначе как с моим мозгом, устающим к вечеру и пытающимся восстановиться к утру. Но сон всё поверхностнее, всё беднее, как и моя вера в действительность. И чем старше и разумнее мы становимся, чем умнее и осмысленнее мы организуем своё бытие, внедряя в него оздоровительные прогулки, пробежки, а кому повезёт и трёхразовый теннис (бассейн, кегельбан), тем на самом деле больше погружаемся в автоматизм размеренности, спим на ходу – теряем в итоге это самое бытие. Может быть, это тщательно скрываемый мозгом способ подготовить его владельца к плавному уходу из лучшего из миров? И посему нельзя спланировать длинную жизнь. Даже прожившие 90 лет почти не замечают пробежавших последних двух-трёх десятков, и жизнь представляется им безнадёжно короткой. И только когда какой-нибудь остро ощущаемый телесный недуг – пусть с пищеварением – начинает корректировать привычный цикл нашей жизни, мы вдруг понимаем, что прямая кишка это одновременно и прямое продолжение нашего мозга, то есть мы, оказывается, много больше, чем наш мозг. Это знание возносит нас в другую реальность, но она в таких обстоятельствах оказывается, увы, некомфортной.

Однако есть способы с удивлением и даже трепетом обнаружить свою целостность, попадая в новую реальность, в которой понятие комфорт не столь актуально, а плата за его частичное изъятие не соизмерима с положительным результатом – приращением нашего бытия. Легко усмотреть, как эти способы связаны, с одной стороны, напрямую с предоставлением нашей физической природы (тела) природе естественной, её лону, а с другой стороны – что не так очевидно – с уступкой этому лону части нашей свободы через наше добровольное вхождение в Великий лабиринт природы.

На этот раз предприятие наше выглядело куда серьёзнее: мы опрашивали редких доступных нам счастливцев, побывавших там, смотрели все карты, какие могли достать, наконец, ознакомились на фото со спутника с пунктиром похожего маршрута, заботливо выложенным в сети одним счастливцем. Но мы, конечно, понимали, что никакие карты и словесные описания не заменяют проводника, а его мы никогда не берём, чтобы быть только в кругу семьи или ещё разве пары друзей (что редко), да и нет его, сталкера, под рукой, как правило. Так что план наш с самого начала попахивал авантюрой.

В тот самый август весь мир внезапно стал похож на турбулентный водоворот – прилетел Чёрный лебедь (как метафорично называет такие масштабные случайные события их исследователь – левантинец Нассим Талеб) мирового кризиса. Мы тогда, как и многие, ещё не знали об этом, да и нас это меньше всего волновало – мы собирались в заповедную природу свободную от такого рода суеты людей. Вот где явный плюс довериться ей и забыть о банке и Бернанке, как о гибельном варианте отделённого от природы вещей человеческого ума. Мозг тысяч алчных акул, устроивший себе рукотворный лабиринт из пустых банковских бумаг, к природе никакого отношения не имеет (правда, как и к Бернанке – глава ФРС играл, как мог в тех условиях).
Так вот план наш был смелый, но пространственно-временные очертания имел крайне размытые: мы не знали, сколько дней это предприятие займёт, и какой всё-таки длины путь нам надо преодолеть по горной местности. Что касается неопределённости длины пути, то тут клубился фактор, который позволил шотландцу победить в споре с англичанином о превосходстве своей страны, когда англичанин в качестве последнего аргумента заявил о бóльшей территории Англии. На это шотландец ответил: «Not at all, sir. You see, ours is a mountains country while yours is a plain one. So if all our hills and mountains were smoothed out, Scotland’s territory would be much larger than that of England’s». Поэтому ясно, зачем нужны проводники: по картам и описаниям приблизительно похожего маршрута никогда не узнаешь, сколько же километров и метров таится за каждым отдельным сантиметром на карте и насколько эти километры и метры могут оказаться критически неодинаковыми для ваших сил. И вот когда, вследствие варьирования вектора гравитации относительно положения тропы, а также неизвестных фрактальных её свойств (меры изломанности тела тропы), вы не можете планировать в координатах пространства и времени ваш зримый скользящий по поверхности вещей путь, вот тогда перед вами, может быть, предстанут очертания того скрытого именно вашего пути, который китайцы называют дао.

Сменив поочерёдно равнинный поезд, маршрутное такси с крутыми перевалами, пограничным постом и «Ниву» с аборигеном за рулём, мы ровно через сутки сухим вполне тёплым вечером выгружали рюкзаки в лесную траву аккуратно у начала тропы, ведущей на перевал, соединяющий, в свою очередь, окрестности селения Тюнгур с шумной горной речкой Аккем. Вдоль этой ревущей реки мы собирались двигаться в сторону Аккемского озера, в воды которого смотрится, следя за своей красотой, самая высокая гора Сибири. Кому повезёт, тот может, поднявшись на одну горку уже возле Тюнгура, рассмотреть вдали вдруг выглянувшую из облаков священную царицу гор – начало легенд и мифов алтайских народов. «Зачем идёшь к ней, поднимись на эту горку и увидишь её», – лукаво посоветует какой-нибудь местный аксакал, зная, что далеко не всем открывается царица, да и очень уж малым краем своего белого тела.
Тюнгур располагается на левом берегу великой Катуни, зарождающейся на тех склонах самой высокой горы (крыши Сибири), которые обращены к Поднебесной. Непосредственно у Тюнгура со стороны правого берега Катуни в неё впадает бирюсовая красавица Кучерла, даря и Катуни свой цвет. А ниже по течению Катуни со стороны того же её берега вбегает та самая Аккем (с палиндромом Мекка), к устью которой трудно пробраться, поэтому перевал – относительно меньшее препятствие на пути из Тюнгура к этой реке. Разделяемые хребтом реки Аккем и Кучерла сбегают до Катуни почти параллельно. При этом каждая истекает из своего озера с симметричным топонимом. В общих чертах наш маршрут замышлялся в подъёме вдоль Аккема до её озера-матери, взятия перевала – там он высокий, более трёх километров – просачивания по какой-либо из троп к Кучерлинскому озеру и возвращения в Тюнгур уже вдоль менее шумной Кучерлы.

Наступали сумерки, когда мы суетились с костром для ужина. Лес, преимущественно хвойный, был здесь высоким, свежая трава наросла только на открытой относительно ровной площадке, где мы установили палатку. Густая трава почти не таила угрозы: в середине августа клещей в Горном Алтае уже не так опасаешься, а змеи по нашим наблюдениям всё же любят открытые солнцу места. Костёр развели ближе к небольшому ручью, где тихо струилась вода, пригодная для ужина и чая. Ужин состоялся уже почти в полной темноте, усиливаемой высоченными нагромождениями сосен и берёз. Может быть и хорошо, что под самый вечер сюда добрались – меньше внимания со стороны селения. Близость деревень чаще вообще не желательна для одиноких стоянок. Густой лес в таких случаях защищает от лишнего глаза, а темнота ночного леса прячет наглухо – кажется, отойди чуть от палатки, и сам себя потеряешь. Разница в скорости засыпания в подобном месте по сравнению с домом, конечно, есть. Здесь острее осознаёшь, что любое засыпание действительно требует веры в жизнь – иначе заснуть трудно.

Наступившее пасмурное, но всё же сухое утро выявило: место для палатки оказалось не слишком ровным, посему сон тоже. Сказались потёмки при установке нашей новой трёхместной «Сovery», и был явно подзабыт опыт пагубности наскоро выбираемого ложа в прошлых путешествиях. Но этот пробел быстро восстанавливается. Другое дело, что, разбивая стоянку на ночь, часто вообще невозможно найти клочок ровного места. В конце концов, если хорошо устал, то заснёшь, было бы только сухо в палатке, и даже холод не пугает при сухой одежде – одевай её на себя побольше (особенно вязаная шапка важна, у меня очень лёгкая из полистирола) и спи себе в спальнике. Перевал (Кузуяк) предстояло взять невысокий, но затяжной и с полным грузом в рюкзаках – это начало пути. Дорога на перевале местами липковатая от дождей, зато ровная, и до Аккема топать не меньше, чем полдня. Перевалив через слабо выраженную высшую точку перевала, колеи побежали вниз. Открылись хмурые дали с суровыми линиями очертаний гор и липнущими к ним облаками. Погода обещала быть переменчивой в лучшем случае.

Вот мы и у вод Аккема. Здесь не сама речка, а живописное ответвление её – каменистое с крупными камнями узкое русло, прихотливо вьющееся среди ровной как газон свежей травы. А чуть выше тянется длинный луг. Разбили палатку, приготовили обед, полежали, отдохнули, а день разошёлся светом и ещё не думает заканчиваться. Место нашей стоянки всё больше нравилось: рощица, чуть прикрывающая со стороны луга от дороги, какой-то вырезанный из сказки ручей среди природного «газона», широкие дали ущелья реки Аккем и рядом деревянный мостик через неё. Кажется, куда ещё идти от такого благолепия? Можно бы и задержаться. Что же всё-таки тянет вперёд к новым, так сказать, приключениям? Какая вера вселилась в нас настолько крепко, что раздумий всего часа на два, а дальше… решили сделать ещё переход до вечера, пока погода позволяет. Встали, свернули палатку – и вперёд. Но раздумья не покидают и на ходу, особенно, когда долго идёшь по просторному лугу.

Почему мир таков? Почему мы таковы? Почему мы устремились к этим пасмурным горам там впереди? Неужели в нас сидит наивная вера, что таким вот примитивным способом мы приблизимся к пониманию чего важного в мире и себе в нём, что, следуя этому прихотливому рельефу горного странствия, мы соединяемся со скрытыми складками бытия, его сущностью? Откуда в нас эта тяга к соединению, почему оно так важно для нас? Почему следование геометрии рельефа, в общем-то, случайной, как-то соотносится с культурой, словно мы тут не дикую природу рассекаем, а вышагиваем вдоль гряды дворцов венецианской набережной? Наверное, мы здесь переживаем какое-то иное состояние самости, в другом состоянии духа без постоянной обороны стенами, деньгами, собственностью, в свободном парении в свободной природе, а это больше или лучше сказать нечто особенное, даже более значимое для нас, чем дивные прогулки по какой-либо роскошной городской набережной. Правда, понимаешь это только после. Вначале покоряет и навсегда Великий лабиринт города.

Луг кончился вместе с чёткой колеёй от машины, и впереди за деревьями проглянула стоянка путешественников. Место они выбрали возле ручья, пересекавшего и наш путь. Мы преодолели это препятствие, прыгая с камня на камень, не замочив обувь. А из низких облаков уже вот-вот начнёт сеяться мелкий дождик. Надо бы подыскивать место для стоянки на ночь, но такое, какое выбрали эти молодые ребята, нас не устраивало – неудобное с наклоном место. Движемся дальше в уверенности, что тут недалеко явно есть отличные места. Откуда эта уверенность в благоприятном будущем, когда просто будущее также критично для нас в эти считанные часы до ночи, как и совершенно неизвестно? Кажется, можно перебегать некоторые отрезки жизни по множащимся вопросам как по зыбким брёвнышкам через реку. Главное, не задерживаться на отдельных вопросах, словно сами по себе вопросы уже дают хоть и зыбкую, но опору.
Тропа становится заметно разнообразнее – появились живописные разного размера камни с гладкими боками, то плоские, то округлые, вписанные в тело тропы вполне уместно. На подъёмах и спусках из земли поперёк тропы выпирают корни сосен, напоминающие древние хвостастые рептилии. Эстетические качества тропы – это половина удачи путешествия, ведь взгляд больше всего фиксируется на месте, куда ставишь ногу. Тропа ставит участника экспедиции в индивидуальную позицию перед миром. Ступая по ней, он может полностью опереться лишь на себя. Случалось, что альпинисты, люди опасных горных снегов и ледников, не чета нам, спустившись уже со своих навесных верёвочных путей, освободившись от связок-страховок и выйдя на проторенную тропу, теряли своего товарища. Он неожиданно вдруг падал в ущелье, внезапно сорвавшись с тропы… забыв на какой-то миг, что тропа – не только модель нашей личной жизненной колеи, но сама она эта колея, на которой свобода настоящая – обоюдоострая.

Нас уже стало поджимать убегающее в поздний вечер время, а хоть сколько-нибудь подходящего места для стоянки не обнаруживалось. Силы уже заканчивались – позади долгий путь с перевалом. Наш сын уже стал бороться с самим законом тропы, он уходил вперёд, оставлял там свой рюкзак и возвращался, чтобы нести рюкзак выбивающейся из сил нашей миниатюрной, но волевой матери семейства. Лицо Вероники пылало краской от напряжения, кажется, всех её сил и мыслимых, и немыслимых. Я держался верой в следующие сто метров – да будет же, наконец, площадка. Но сто метров каждый раз заканчивались безрезультатно. Мы не раз пожалели, что решились на этот переход после полудня, но ведь неизвестность это самое устойчивое свойство будущего, а само это будущее, волнующее неизвестностью, где-то рядом. Вот ещё и по этой причине я не люблю ходить с проводником – он крадёт у вас будущее, лишая его основного его атрибута - тайны. Но это хорошо что я не произношу такую неуместную сентенцию вслух, учитывая подходящие к пределу силы нашей экспедиции и замаячивший впереди, нет, не островок покоя на ночь, а нечто вроде микросоциального взрыва: сын уже тоже перевозбуждён от напряжения и усталости, следующая стадия, как известно, ступор.

Внезапно внизу, не спереди, а именно к низу от тропы в моё воспалённое поле зрения, испещрённое плывущими кругами и паутинками, выскочили две-три палатки. Я осторожно спускаюсь по круче к группе, как оказалось, альпинистов, три недели из-за непогоды штурмовавших крышу Сибири и с тяжёлой победой возвращавшихся в Тюнгур. Большинство из этих человек десяти не могло уже нормально общаться, экономило остатки сил не столько физических, сколько психических – в группе за такое время случаются сильные напряжения. Да и продукты у них почти закончились. «Вы только что от пирожков пришли…» - едва не первая фраза самого общительного. «Место для палатки, одно(!), есть» - это была первая фраза ответом на мой вопрос.
Так мы чудесным образом успели до наступления ночи приземлиться на клочке относительно горизонтальной площадки – выступе на склоне поросшей лесом горы в компании полуголодных молодых бродяг (уж не съедят ли они нас ночью!). Мы предложили пару баночек консервов. Много мы не могли дать: нам впереди предстояла бóльшая часть путешествия. Спустя немного времени, видим, как на брёвнышке возле костра собрались наши ребятушки, и каждый держит в руках крошечный кусочек хлеба с подаренными консервами: они не стали варить суп из них, принимали как лекарство.
Легли мы с мыслью, что при ночной надобности выйти из палатки есть перспектива свалиться, если повезёт, в кусты и покатиться в ручей, шумящий внизу, или сразу в него, если не повезёт. Но этого приключения мы избежали.

Утром мы продолжили путь сразу после стартовавших в обратном направлении альпинистов. Тропа становилась всё колоритнее. Изощрённые вариации сочетаний дёрна, покрытых мохом камней, булыжников, корней деревьев и всяких видов кустарников от брусники до черёмухи, казалось, никогда не кончатся у здешней природы. Незаметно, но неизменно в среднем тропа вела вверх – мы углублялись в горы. Иногда встречались путники, как и мы с рюкзаками. В одном месте среди камней возле тропы сидела женщина около сорока лет. Рядом стоял её озабоченный сын-подросток. У женщины на её ногу была наложена шина. Оказывается, ступила неудачно, и вылетел сустав. Ей повезло: мимо проходил молодой парень, ветелинар. Он вставил сустав и наложил шину. Через день, на обратном пути он обещал осмотреть травму. Мы, конечно, посочувствовали, посоветовали, что могли – холод приложить или ногу в ручей холодный окунать, но можно было представить, как долго они будут возвращаться с такой травмой, и помочь реально сможет только алтаец с конём, специально вызванный кем-то (связи нет) из Тюнгура.

Следующая стоянка обнаружилась в подходящее время вечером задолго до темноты. Мы не стали рисковать – впереди длинный участок вдоль реки с довольно высокой осыпью. Место очень неплохое, сразу видно: чуть в углублении, защищенное от ветра и шума реки. Укрыто среди деревьев и хаоса крупных камней, разложенных, словно в японском саду, только без головоломки с исчезающим камнем. Вечер был продолжительный, и нас успела посетить проходящая группа с временно примкнувшим к ним знакомым нам ещё по дороге в Тюнгур мужчиной-бийчанином. Он путешествовал в одиночку с целью, в том числе, остановиться на некоторое время в ущелье Ярлу вблизи от Аккемского озера. Чтобы «укрепиться энергетически», чуть перепрыгивая через «р» и хитровато улыбаясь, пояснил он. Нас это слегка заинтриговало, а позднее уже на месте нам стал ясен смысл его слов.

Преодолев утром действительно не совсем приятный участок с береговой осыпью над головой, мы продолжили наслаждаться открывающимися видами, отличной погодой, живой сказкой природы. Поедали бруснику вдоль тропы, не спеша, грели и пили ароматный чай с особой брусничной кислинкой, такой уместной в тёплую почти жаркую погоду. Запахи пряных трав, мхов, кустов и листьев, любопытные стрекозы, зависающие над нами, не давали набрать обороты нашему продвижению вперёд. Река одаривала разнообразием порогов и берегов. Появилась длинная песчаная отмель с полированными водой сухими ветками деревьев, смытых весенними потоками. Из них я напилил отличные лёгкие и прочные посохи, по две штуки на каждого из нас. Берег, покрытый густым кустарником и глубоким мохом, чуть не лишил меня очков, сорвав их на ходу. Пришлось долго шарить руками на ощупь во мху, а потом ещё вставлять вылетевшее стекло. Но обошлось на этот раз. А вот на стоянке, которую мы выбирали скоротечно в конкуренции с небольшой группой, я, положив очки на пенёк, почти тут же сел на них. Металлическая оправа смялась, одна заушина отвалилась. Пришлось маленькими плоскогубцами выгибать её в первоначальную форму и вставлять стёкла. Заушину прикрутил медицинским пластырем. Функция очков была, таким образом, восстановлена полностью.

Последнее, по-видимому, было очень небольшой платой за прекрасные виды ослепительно белого бюста царицы гор в синеве чистого неба, открывавшиеся на отдельных участках пути этого солнечного дня. Но всё-таки сопротивление именно попыткам прямого подсматривания таинственной и величественной скромницы гор прослеживалось налицо (и уже на лице с пластырем), подтверждая тем самым её известную репутацию.
Вечером, во время чайной церемонии с запасённой брусникой нас посетил бурундучок с подтанцовкой – короткохвостыми юркими птичками. Внизу стоянки обнаружились естественные ванны из маленьких озёрец, захваченных от большой весенней воды. Ещё один сюрприз ждал нас у ручья: на изумрудном от свежей травы берегу имевшие досуг и, несомненно, милые и мускулистые женские ручки выложили маленькую набережную из плоских камней для удобств черпания воды в котелок и мойки посуды в проточной воде. Купание перед чаем, вечернее и утреннее, в довольно тёплых озерцах горной водицы может быть и симпатичным, и гигиеничным. Однако так.

А тем временем молодой организм Митя бодро шагал по тропе, имея на ногах легкие кроссовки, а за спиной легкий же рюкзачок. Он недавно закончил магистратуру в Санкт-Петербурге и утомлённый планами родителей на своё научное будущее, сбежал от этих самых планов в полюбившийся ему после одного из посещений Горный Алтай. Он нанялся на работу проводником на одной из баз отдыха и с неизменным удовлетворением водил себе отдыхающих по разным интересным маршрутам. Его устраивало и то, что здесь не нужно было таскать на себе тяжеленные рюкзаки с едой и оборудованием и рисковать сильно группой. В здешних, будто созданных для путешественников горах, в случае чего он мог, полагаясь на свою прыть, максимум за три дня «упасть» с любого хребта на какую-нибудь базу и разрешить любую проблему. Также точно он приспособился и определился, какую обувь, какую одежду здесь удобнее всего использовать – оказалось, лёгкую, совсем не ту горную, что предлагают обычно туристам – и нравилось ему это дело всё больше. Митя окреп за лето, приобрёл выносливость, а, имея лёгкий характер, обходительность и счастливую манеру внушать оптимизм и уверенность там, где другой раздражается, он с такими качествами завоевал своё место в этой профессии – его любили туристы и отдыхающие.
В этот раз он возвращался с маршрутом на базу в особом настроении: скоро ему предстояло провести фантастический маршрут с молоденькой Дашей, тоже проводником-инструктором, работавшей на другой базе недалеко от Аккемского озера. Маршрут этот они сговорились пройти только вдвоём, взяв палатку, котелок, немного еды и много молодых сил. Даша приехала на Алтай из Новокузнецка. На год моложе Мити, с естественным белозубым светом и спокойной уверенностью здоровья, острым взглядом чистого лица, она также была влюблена в горы Алтая и с некоторых пор в Митю – интересного, много знающего, бесшабашного и склонного к изящному юмору питерского парня, хотя и с неопределённым будущим. Но это ли главное, когда природа человека в соединении с природой дивной горной страны являет расцвет свежей энергии юности? Так что она с радостью приняла идею похода дуэтом, и горы как будто были согласны с нею.

Утреннее светило вселяло в нас уверенность, что сегодня уж мы точно будем на Аккемском озере. Солнца как-то становилось всё больше. Лицо его было, казалось, повсюду: прыгало с камня на камень, дробилось в осыпях, плескалось в бурунах вспененной реки, взлетало вместе с далями на верхушки деревьев и бешено неслось к высоким горам впереди. Мы проходили за поворотом поворот, готовые за каждым из них увидеть озеро. Начали появляться домики довольно редких баз отдыха, деревянные с отделкой из кедра. Но вот они пропали, и мы влились в широкую долину реки с муравьями-людьми, собравшимися на привал на дне этой чаши-расселины. Впереди засверкало Аккемское озеро. На горке перед ним по ходу нашего движения стояли два старого вида деревянных строения: гидрометеостанция и жилой домик с несколько заржавевшей спутниковой антенной на огороде. Растяжки хорошо фиксировали её против любых ветров, которые по всему сюда частенько заглядывали. Хозяин метеостанции, в тот момент, когда мы подходили, лично валял и пёк жёлтые и горячие как солнце лепёшки для присевших в прострации в тени домика трёх-четырёх альпинистов, обросших и вяленых, но зорко следивших за процессом около двери с запахами. Мы, конечно, пристроились тоже и не пожалели: лепёшки давали энергии и нутряной радости явно не меньше, чем солнце.

И как будто только вторым впечатлением была обнажённая натура великой горы Белухи во всём своём великолепии сверкавшая на солнце теперь уже вся с двойной макушки головы до пяток, касавшихся воды. Гора, будто громадная декорация, взлетевшая на километры над горизонталью озера, на бирюсовой глади которого как на сцене знаменитого театра ожидались первейшие тенора. Вертикальная километровая стена с ровным верхним краем, словно античная строгая туника прикрывала часть тела красавицы-горы и одновременно служила явным намёком на занавес, усиливая и без того явное театральное впечатление.
А люди здесь, внезапно попадавшие в поле зрения откуда-то из воздуха с ветром гор, внезапно же и пропадали, не задерживаясь. Вот и теперь уже никого нет. Узнав о том, что ущелье Ярлу с его «энергетическом камнем» находится напротив нас за речкой Аккем, мы переплыли её на лодке с хозяйским сыном (всё тут, разумеется, имело свою тихую цену) на ту сторону. Великая Белуха не позволила нам долго рассматривать свои прелести. Наползли ревнивые облака и прикрыли таинственный лик. Мы шагали по тропе, ведущей к большому довольно шумному ручью, прокладывавшему себе путь по дну ущелья Ярлу к реке Аккем навстречу нам. Впереди показались странные цветные горы и цветное изображение размером с гору, напоминавшее (по легенде) кормящую «мать мира», как её называют паломники этого открывающегося перед нами культового места. Что-то чистое и освящённое духом самой природы проглядывалось во всём этом пустынном, окружённом цветными горами пространстве, заставляло примолкнуть и сосредоточиться. Но главные наши удивления ещё были впереди. Природа здесь соответствовала альпийским лугам, здесь было более двух километров высоты. Мы сразу заметили изящные эдельвейсы вдоль тропы, всё поднимающейся плавно вверх. Трава и кусты стали строже по составу, и деревья тоже встречались всё реже и реже и только одни лишь невысокие лиственницы. Но вот из глубины пространства проступила совершенно открытая местность со слабыми пятнами травы. Мы приближались к городищу, выложенному паломниками. Оно представляло круговую стену из округлых камней высотой метра полтора с башенками и проёмом для входа. В центре площадки, окружённой стенами, лежал камень, огромный, с плавным гладким контуром, кажущийся инородным телом в своём окружении. По очертаниям и размерам он напоминал камень под Медным всадником. Махина будто аккуратно положена кем-то или чем-то на ровное ложе долины. Это и был тот самый «энергетический камень». Внутри городища на каждом квадратном метре возвышались маленькие башенки, составленные из плоских камней паломниками. Особенно выделялись сооружения из ослепительно белого мелкого галечника, принесённого из другого места. Среди башенок обнаружился, крупный суслик, встающий на задние лапки и обозревавший незнакомцев – нас.

Вернувшись к молодой редкой поросли лиственницы с низкими кустами вроде курильского чая, где мы оставили свои рюкзаки возле чистой, даже необыкновенно опрятной стоянки, мы поставили палатку и занялись огнём. Тут-то мы и разглядели следы чего-то нам не встречавшегося никогда. Прямо возле места для костра, выложенного камнями, располагался вход в нору суслика, построенный в виде домика из четырёх крупных плоских камней с отсыпанным мелкой галькой «двориком» непосредственно перед норой. Рядом с палаткой обнаружились заботливо ограждённые камешками дикие синие цветы. Они сочетались с камнями, словно с вазой. Два-три таких живых букета в вазах среди коротенькой травы вместе с редкими изумрудными лиственницами, зелёной с кустиками долины и задника с голыми пустынными горами создавали особую атмосферу спокойной гармонии очеловеченного места с лаконичной природой.

Мы сидели на брёвнышках вокруг выложенного камнями очага и, любуясь всей панорамой местности, ели свой ужин, когда раздался просто топот, другого слова не подберёшь – это матёрый суслик скакал вдоль еле приметной тропки к нам проверять одну из своих нор, располагавшуюся у наших ног. Он по всему чувствовал себя хозяином места: снисходительно поглядел на нас, проверил вход в нору, но заходить туда не стал, а демонстративно неторопливо отправился дальше по своим делам. Мы как держали в руках кружки с чаем, так и застыли на месте от такой неожиданной близости, в сущности, с диким зверем, причём немаленьким. После уже сын сделал очень хороший снимок стоящего на задних лапах суслика, когда он пожаловал в другой раз, держась всё же на некотором расстоянии от нас. В кадре потом обнаружилась и его подруга чуть далее в траве, причём в горизонтальной стойке, повернувшись к нам крутой холкой и с видимой во всей её фигуре озабоченностью проблемами своего семейства.

К вечеру вдоль ущелья потянуло холодным туманом, и мы улеглись на ночёвку. Костёр ещё чуть светился в темноте остывающими углями. И тут застучал дождик. На высоте более двух километров от этого стало неуютно. Захотелось спуститься вниз к теплу. Но лучше переждать – вдруг завтра погода наладится, и мы сможем пойти на штурм перевала.
Когда ложишься на ночёвку раньше обычного в усиливаемых плотными серыми облаками сумерках, ещё долго не можешь заснуть. В этот раз вспоминалась наша дачка. Захотелось на тёплую веранду, прогреваемую солнцем через жёлтую прозрачную крышу, присесть за тяжёлым деревянным столом, пить чай с ягодами под сенью мощных виноградных лоз, густых как два дерева, облокотившихся на веранду по её краям.

Участок всего три сотки, а жизнь переменил, повернул её куда-то вот уже почти двадцать лет назад. Нам немного за тридцать было. Великий Союз на излёте, дети маленькие, денег нет. И тут тетя мамина оставляет свой одинокий дом на севере в наследство. С того наследства нам и достались средства. А желание приобрести дачку – уже было к тому времени (детство и юность жены были проведены в доме с садом в центре южного города). Дальше поиск подходящего варианта. Обошёл и объездил все общества в округе, не менее десяти точно. Всё держалось на остром кончике случая, от которого зависело, по какому руслу потечёт наше бытие. Иду я как-то в смутных чувствах ускользающей в позднюю осень надежды определиться, наконец, с выбором и вдруг вижу домик из силикатного кирпича, мансарда с карнизами, балкончик без перил, но весь силуэт ладный, не смотря на то, что большой лоскут рубероида задрало у края крыши и болтает сиротливо ветром. Хозяина жизнь оборвалась, а у вдовы загородный дом в деревне недалеко тут, и решила она эту дачку, почти достроенную, продать. Так у нас появился некий атрибут нашей жизни, связанный с постоянным движением на дачку и обратно. Особенность довольно случайная, не казавшаяся вначале столь уж важной, была в том, что путь этот занимал всего двадцать пять минут шагом, и поэтому ходить мы на неё стали часто. В первое же лето я распорядился материалами, заготовленными хозяином для отделки, даже плиты паркета для пола стояли в стопочке. Лестницу на второй этаж сделал из досок лиственницы, окна сосновыми досками обшил изнутри. Строгал на верстаке, взятом у соседа, почти всё лето. Потом пошли времена лихие – каждую зиму забирались воришки: обязательно окно сломают и дверь, когда выходят, вышибают, портят замок и косяк. Желание обустраивать домик пропало – занимались только сельским хозяйством при этом очень непроизводительно, нерационально и, в основном, не эстетично, но в своё удовольствие, чувствуя какую-то особую потребность в таком бытии.

…Сон в горах, бывает, высветит совсем далёкие события жизни и ярко, и сочно, словно ни с чем не сравнимое ночное сияние звёзд здесь.
Но в эту ночь звёзд не было, часто моросил дождик, а когда я первым вылез наружу палатки, то увидел тонкие корочки льдинок на тенте палатки. Под рукой они быстро таяли и скоро пропали совсем в набиравшем силу свете дня. За ночь на вершинах видимых нам не самых высоких гор появились снежные пятна. Густое облако с дождиком придвигалось, выползая снизу ущелья на нас, и это стало повторяющейся с завидной ритмичностью весь день процедурой: клубы тумана выдавливаются из чрева гор, ползут по ущелью, настигают нас, идёт дождь, потом кончается, пауза минут двадцать и всё повторяется. Поэтому наш взгляд часто устремлялся вверх на снежные пятна гор, подпирающих внизу ущелье Ярлу, в котором мы находились, но мы ещё не могли знать, что вот там почти у самых вершин этих гор на километр выше нас проходит тропа перевала Кара-Тюрек, по которой нам предстоит идти, когда дождь когда-нибудь прекратится.

Что делать, когда весь день пунктирно с перерывами идёт довольно холодный дождь, а вы вверху, где уже мало деревьев, нет сушняка как в обычном лесу? Нам повезло: ранее бывшие здесь паломники заготовили несколько толстых сухих брёвнышек и закрыли их от дождя прочным полиэтиленом, даже пилу оставили. Эти долгоиграющие источники огня и тепла, почти брёвна по размерам, были самой подходящей системой разогрева и нашего слабеющего духа, и приготовления горячей пищи под дождём, что тоже напрямую питало дух. Не раз мы пожелали здоровья невидимым нами, но видящих нас тем самым прозревшим третьим оком паломникам.
За день у нас было время осмотреться и попытаться заготовить дров впрок, однако толстых надёжных дров мы не нашли. Справа от нас бежала горная речка, образовавшая за десятки тысяч лет ущелье. За ней круто поднималась стена обнажённой тверди горы: то и дело мы слышали шум и гул скользящих по стене камней. Не могли привыкнуть к этому внезапному шуму. Зайдя подальше за речку, на одной горке мы обнаружили старый пастуший аил без двери, сделанный из пятиугольного сруба и накрытый не корой, как в традиции, а современным мятым и гнутым материалом, лист которого болтался и у дверного проёма, заменяя дверцу. Не смотря на неровность и разнокалиберность брёвен, они были так ладно пригнаны в срубе, что щелей не замечалось, как и следов пакли. По остаткам костра в центре аила было видно, что алтайцы умело обходятся малым количеством дров.

Митя подошёл к Дашиной базе уже к вечеру, когда стал накрапывать дождь. Им не терпелось отправиться в поход вдвоём, но дождь срывал все их планы. Они, конечно, не унывали и находили чем развлечься, встретившись после довольно длинной череды маршрутов, в которые они водили отдыхающих. Но здесь опять вокруг были отдыхающие, и желание по-настоящему уединиться и соединиться с природой только разгоралось. Оба уже опытных путешественника они знали твёрдо, какой замечательный поход им принадлежит впереди. Всё было уже давно подготовлено и вот наступившее утро оказалось солнечным, они рано встали и почти сразу выступили в дорогу. Тропа сохла быстро на верховых ветрах, и они не рисковали сильно. Какая же радость их ждала с каждым деревцем, каждым камнем и цветком, открытым свету и накатывающему теплу?! Играло солнце, играла жизнь, они летели вверх на гору на крыльях счастливой юности. И как возможны крылатые полёты аватара с неземной своей подругой среди парящих в небе гор Пандоры, так совершенно реально они, отодвинувшие в сторону компьютеры Митя и Даша, парили в небе гор Алтая на крыльях свободы в открывшихся им новых просторах щемящей молодой радости и свежести чувства. Километры за их спинами мелькали незаметно, ноги не чувствовали никакой усталости: они летели в множащихся лучах утреннего света вперёд и вверх навстречу ещё большему своему счастью, которое, они твёрдо это понимали всем своим существом, в их руках. Им даже нечего было пытаться формулировать его друг другу. Их диалог не замолкал ни на одну минуту: они смеялись всеми видами смеха, гулили как младенцы, им всё было понятно из одних только взглядов и улыбок.
Эх, как важно среди суровых жизненных испытаний человеческого существа, когда бытие вдруг может повернуться такими ужасными деталями, о которых нельзя сказать ни близкому человеку, ни случайному попутчику, какой там попутчик – даже себе, бывает, их лучше не проговаривать. Так вот как важно в эти чёрные дни и годы жёстких и жестоких испытаний, чтобы проглянул вдруг в памяти такой день абсолютного счастья, абсолютной свободы, когда мобилизованы все силы: и дышать, и жить, и любить мир.

А мы по-разному переносили затянувшийся дождь. Находиться всё время в палатке и как-то разнообразить это время довольно трудно: хорошо читается, когда едешь куда-нибудь и знаешь, что время продуктивно, что бытие ваше направлено на какой-то результат. А когда никто вам не скажет: завтра кончится дождь или через неделю, то… Я выхожу периодически наружу, наблюдаю изменения в пейзаже, просто рассматриваю мокрые в каплях изумрудные ветки лиственницы, встав вплотную к её стволу под некоторую защиту от дождя её кроной. Время тянется дольше, чаще хочется приготовить горячую пищу, сварить шоколад или какао, которые в обычной жизни кажутся чем-то чрезмерным.
Наступает вечер. После добытого на костре под то и дело накатывающим дождиком горячего ужина и чая забираемся в спальники, не забыв надеть на себя побольше тёплых вещей. Пока есть сухая смена одежды, жить и ждать можно. Сумбур хаотичного дня ещё долго крутится в голове. Потом проясняются видения кустов с садовой ягодой, залитая жёлтым светом веранда, стол с чаем и розеткой сети на стене: включай чайник, разогревай и пей аромат со свежими ягодами. В полудрёме опять наплывает недавняя наша история..

 
Трофимов Виктор Маратович
Доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой НГПУ