13:58
Бермудские страдания Исаака Дунаевского

БЛОГИ на Сибкрай.ru

Последнее письмо Исаака Дунаевского адресовано какой-то Людочке в Прокопьевск… Она была ему никто. А он посвятил ей последние минуты своей жизни. Отодвинул в сторону песенку Ларисы, хотя ее ждали в театре. Уже шли репетиции «Белой акации» и номера хватали из-под пера композитора с пылу-жару, как горячие пирожки. Ларисе достались слова: «Жена – это вечные будни и скука!..» Ветреная девушка - по замыслу - не хотела замуж, несмотря на то, что за ней ухаживал капитан корабля. Герой-китобой Куприянов. Лариса сбегала от него с фарцовщиком Яшкой повеселиться. И ела конфеты «Тузик», помня, что капитан купит машину, вернувшись из похода на китов. Так сказать, «имела расчет». Положительная героиня Тоня проигрывала Ларисе. Дунаевский одарил ее талантом петь, к тому же она была корабельной радисткой. Ей в уста он вложил знаменитую впоследствии песню об Одессе. «Ты в сердце моем, ты всюду со мной, Одесса, мой город родной!». А все равно, она получилась так себе образ. Серенькая мышь с Приморского бульвара.
«Девушка эта показалась мне немножко угловатой, как и всякая еще неразвитая женщина, немножко "синечулковатой", как и всякая девушка, которая хочет казаться очень деловой и очень серьезной и потому отгоняет от себя милые призраки девичества и свежести своей души и тела. Таким девушкам всегда кажется, что они обязательно предназначают себя для чувств только возвышенных и только серьезных, для жизни только содержательной и только красивой. Мне понравилась эта девушка в очках своей пытливостью, своей жадностью к познанию, своей любовью к музыке и искусству».
Очень похожее описание девушки. Но это не Тоня. Это Людмила. Из другого письма Исаака Дунаевского. Ох уж эта Вытчикова! Ей пишет композитор. Назначает «свидания». А она скрывается, бегает от него по Москве, стесняется, пишет ерунду… Потом, выпустившись из института, сидит в своем Прокопьевске и ноет, что жизнь скучна. Инженер! Дунаевсклму нужна героиня! Как Тоня. А тут… Никак не удается пробудить ее застойные чувства. Пять лет композитор с ней переписывается. Требует открытости, откровенности, проявлений молодого характера. Но девушка синечулковата, хоть тресни! Чары Исаака были, тем не менее, сильны. Они действовали на любимых им молоденьких девиц, как алкоголь на подростков. Он писал записочку балерине, и та, сгорая от нетерпения, получив ее за кулисами, неслась навстречу, чистая Джульетта из Прокофьева. Топ-топ-топ стучали бы ее пуанты, если бы не грохот оркестра. Одна балерина родила композитору Евгения, другая Максима. Не сразу. Но к моменту, когда Дунаевский писал «Белую акацию», дамы тянули его к себе, как общее одеяло. Сердце, как натянутая струна. А колки настройки все подкручиваются и подкручиваются. «Белая акация» накрыла его лавиной. Сроки на клавир – полтора месяца! Дунаевский жмет на все педали. Летом премьера. Уже назначена. А нот еще нет. Они где-то в глубине головы и их еще надо уметь достать.
13 апреля 1955 г. Старая Руза:
«…работаю в Рузе – пишу свою новую оперетту «Белая акация». Ее нужно сдать театру в очень короткий, почти невыносимо короткий срок. «Золотая долина» в новой редакции пошла 4 марта. Успех она имеет очень большой. Очень много хвалят мою музыку. Фильмов на этот год не взял никаких, так как хочу все время посвятить оперетте. Хоть нигде в искусстве не сладко, но что-то я особенно разочаровался в нашем кино. В нем, кажется, твердо воцарилась полная художественная и идейная немощь. Это я пишу потому, что, отдав столько вдохновения "Испытанию верности", я даже от такого художника, как Пырьев, не получил удовлетворения. А раз так, то, видимо, наше кино надолго и серьезно заболело. Злит ужасно погода. Середина апреля, а пейзаж здесь почти зимний. Снегу уйма, и трудно поверить, что совсем скоро май!»
Композитора обложили, как зверя, со всех сторон. Производственная оперетта! Он-то понимает, что это чушь. «А Чайковский вовсе не посвящал своей музыки строительству Куйбышевской гидростанции. Поэтому все идиотские разговоры об образах, о современности (трактуемой пошло и начетнически) сковывают музыку, вынуждают авторов на обман и самообман. Не верьте композитору, когда он говорит, что в своей музыке он хотел выразить величие нашей эпохи». Но партийность искусства не должна была вызывать сомнения. Он уже отказался писать для Большого Театра балет «Свет» о строительстве электростанции. Он уже проскочил мимо пропасти, куда его толкал Пырьев, задумав переснять фильм «Иван Грозный» с музыкой весельчака Дунаевского. Страшно представить, как бы себя мучил композитор на таком «проекте»!
Но от «Белой акации» он не хотел отказываться. Евгений – старший сын ушел в плавание на ледоколе вдоль северного морского пути. Чтобы писать портреты и этюды героической советской Арктики. Младший Максим поправлялся летом с мамой на даче. А отец корпел и днем и ночью. Жить на две семьи – большие расходы. И не только денежные. «Не могу» - это пережиток, с которым надо бороться» - говорит Яшка, уговаривая Лариску сбежать в Аркадию.
Дунаевский в последнее свое утро писал и не знал, что секундомер включен. Письмо угловатой Людмиле, с которой виделся пару раз.
«Годы Вашего пребывания в Москве вряд ли смогут ужиться с нынешними прокопьевскими "впечатлениями". Тайга - тайгой, а культура - культурой. Напишите о Вашей работе. Как идет она? Долго ли еще Вам жить в Прокопьевске? Есть ли у Вас круг хороших знакомых, приятелей? Будьте здоровы и радостны. Сердечно приветствую Вас. И.Д.»
Он поставит точку. После своего «ИД». Пойдет за каплями и упадет без чувств. Песенку Ларисы допишут без него. И ещё парочку номеров. Практически, Дунаевский почти все успел.
Оперетта не сходила с подмостков несколько десятилетий, разойдясь на, как теперь выражаются, «слоганы». Сегодня о ней вспомнили и ставят то здесь, то там. Но производственная героика да еще китобоев – тема глубоко прогнившая. Советские флотилии, бившие всех встречных китов без разбору и жалости, державшие в тайне от международного контроля свои «победы», если говорить словами того же Яшки – давно «отморизили себе пальцы на экваторе». А фарцовщики из злых парней стали добрыми «стилягами». А «синечулковатые» правильные Тони-Людочки – пережитком прошлого. И как же ставить теперь?
Новосибирский Театр Музыкальной Комедии позвал режиссера питерца Александра Лебедева. Он, конечно, убрал песню китобоев: «Ударит выстрел меткий, и вспенится волна. Не даром наши предки открыли путь сюда». Но другого «производственного задания» для флотилии «Огонек» не дал. Так что поход стал сильно похож на круизный отдых. Одесситок одели в чудесные пестрые платья, в сценографию ввели буквально буквы. Задача перед артистами поставлена, как в цирке: или умрешь, или споешь, прыгая на вертящейся бочке! Конечно, никто не умер. Поют! Пританцовывая на вертящейся бочке: «ты помнишь, как хотели 4 апреля…». И все же виртуозы ног не смогли побить рекорд старенького спектакля, выпущенного как фильм. Но это на мой критический взгляд. Не смогли. Сейчас не так ухаживают за девушками, не так делают комплименты. Да не в жизни даже. На сегодняшней сцене, экране – другая атмосфера, другие «порядки». Надо было либо целиком «придумывать все». Страну, город, людей, и вокруг… Либо что-то сильно менять в «исходнике». Возможно, это никто не позволит. Поэтому, смотрим спектакль, какой есть. Спектакль, распадающийся на номера, местами очень удачные. С крепким началом и никаким финалом. Ну что за глупость – «перевоспитание» героини из «чулка синего» в «чулок с подвязкой»? Хотя для исполнительницы – это переодевание приятно, конечно. К финалу «похорошеть», как во французском фильме про дурнушку, с помощью косметики и снятия очков превратившуюся в «шарман». Такой «Модный приговор» но в театре оперетты, а не на первом канале.
Кстати, знаете, что белая акация – это лжеакация, «шпионское» растение, завезенное из Америки садовником французского короля Людовика. Робиния – ее настоящее имя, в честь садовника Веспасиана Робина. Очень быстро растет, цветет и пахнет. Ядовито. Теперь это старейшее дерево Парижа, говорят.
«До-ре-ми – это еще не голос!», - заявляют Тоне в оперетте ее друзья. Подождем, когда «прорежется», прорвется к нам настоящий Дунаевский. Ведь уже, казалось бы, кончились его страдания, его «бермудский треугольник». За минуты до исчезновения в нем, композитор выводил на бумаге чужой Людочке наставления, вспоминал, бросал взгляд куда-то «туда» из надвигающегося на него «оттуда»:
«Иногда письма были живые - знак молодости и невыпущенных на волю желаний. Как то, так и другое не вселяло в меня мысли о чем-то выходящем из ряда. Всё казалось мне впереди. Я думал, что, как и у всех, всё с течением времени станет у Вас на место, приработается. И теперь у меня нет оснований думать о чем-либо ином. Но лучше было бы снова увидеть Вас, какая Вы стали».

 
Любовь Иванова
Журналист, сценарист, критик