13:58
Семен Гунькин – опасное социальное явление

БЛОГИ на Сибкрай.ru

Собирался проанализировать дискуссию, развернувшуюся вокруг «Дела Гунькина» (см. мой предыдущий пост), а тут подоспел новый фактик. Опубликованы данные некоего социологического исследования, проведенного одним известным порталом. Не берусь судить о достоверности полученных данных, но если они правдивы, то кроме шока, никаких других эмоций вызвать не могут. Социологи искали счастливых людей среди россиян. Нашли таковых немало и установили прямую зависимость между ощущением счастья и продолжительностью рабочего дня. Оказалось, что среди работающих от 4 до 6 часов в день счастливых 22 процента, а вот среди работающих не более 4 часов в день – уже 61 процент. И наоборот – 6 процентов работающих более 12 часов в день считают себя совершенно несчастными. А 16 процентов работающих больше 10 часов считают себя скорее несчастливыми, чем счастливыми. Кто, в таком случае, будет модернизировать страну? Мы к этому вернемся в конце, а теперь поговорим о другом.

МЫ НЕ ГРАЖДАНЕ, МЫ - КЛИЕНТЫ

Сначала хотел проанализировать комментарии к своему предыдущему посту (признаюсь честно, был использован метод провокации, он сработал, люди писали то, что думают, в чем уверены, на чем строится их идентичность), но отказался от этой затеи, поскольку за меня это сделали некоторые комментаторы. «В голову приходит "Гараж" Э.Рязанова. Про персоналное дело - понятно. Здесь все почти единодушно стали К.А.Антонова обвинять - у кого насколько пены на губах хватило, - пишет Татьяна. - И про "Гараж" почему вспомнилось - тоже ясно. Детские сады - проблема, касаемая теоретически всех, и все в ней специалисты, самое главное, специалисты в принципе её решения. Работает совковая психология - "мне все обязаны", веками заложенная практика ходить с челобитной к царю и, конечно - наши ментальные особенности - Зависть, Агрессия, Лень».
Соглашаясь с большинством оценок нынешнего состоянии дел в государстве, высказанными практически во всех комментариях, трудно согласиться с реакцией на ситуацию представителей поколения, выросшего в иждивенческих ожиданиях блага от государства, реализующих в совершенно иных условиях еще те, советские повседневные практики, которые страшно устойчивы ко всем социально-экономическим и политическим изменениям, сопротивляющимся любым изменениям, тормозящими их.
Когда эти повседневные практики постоянно коммунициируют, они конструируют специфическую социальную среду, в которой совмещается несовместимое, где тесно сталкиваются укорененное в сознании, пережитое и нажитое, сформированное поколениями и ставшее традицией повседневности с новыми отношениями, рефлексия над которыми, и их опривычивание, требуют от личности значительных усилий, лишающих личность хоть и умозрительной, зачастую, условной опеки государства, вызывают экстраординарную модальность социального поведения – истеричность, взвинченность, начинает доминировать коммуникативный жанр обличения и разоблачения. Из этой серии комментарии (анонимные, а потому и смелые), в которых автор обвиняется в заказном характере публикации, призывающие свергать власть, поставить вместо министра образования Гунькина, который «за один год наведет порядок» и так далее.
Современное развитие требует от человека включенности в гораздо большее, по сравнению с периодом СССР, и все возрастающее количество социальных структур и социальных связей, на основе самостоятельно принимаемых решений (на что большинство не способно или не хочет брать на себя ответственность), что при отсутствии понимания этих процессов и желания не остаться на обочине, приводит к стрессам, психологическим нагрузкам.
Граждане, привыкшие выставлять счета внешнему миру, но не к сами себе, совершенно проигнорировали комментарий студента одного из Британских вузов, Валерия Котова, который родился в той же самой среде и в течение нескольких лет никак не мог понять, почему Западные «местные» жители никак не могут его понять и принять из-за огромной разницы в социальном опыте и поведении: «Понял только через четыре года, когда стал Вице-президентом клуба по Водному поло уже в Америке. Я долгое время был частью потребительского ‘стада’. Я хотел, чтобы за мой членский взнос в какой-либо клуб меня воспринимали как важного человека. Да кому, какое дело есть до твоих ста баксов?! Ну, внес ты членский взнос (ЗАПЛАТИЛ НАЛОГИ). Они пошли на обеспечение клуба необходимым, а организовывать рабочую обстановку и все остальное кто будет? Тренер (преподаватель садика), которому нефига не платят? Нет, здесь включаются механизмы самоуправления, где люди не просто говорят, что им надо, а вкладываются в это».
Разницу Студент обнаружил, прожив четыре года в полной оторванности от традиции той повседневности, в которой он вырос сам, и в которой жили окружавшие его значимые другие. Четыре года полной изоляции от мифов, стереотипов и архетипов жизни постсоветского человека. Человека-кентавра. Если студент Котов, говоря о жителях западных стран, имел в виду человека участвующего, то подавляющее большинство комментаторов, вставших на защиту Гунькина, принадлежат к другому типу, они – граждане адаптирующиеся. Они приспосабливаются, как могут, и, если по отношению к своему государству западный человек – участник (можно говорить о степени равноправия, конечно), то наш гуньковец – клиент. Для него государство – касса, собес, родитель, утешитель, а он, российский человек – клиент. Не гражданин, а клиент. Россиянин в своем собственном государстве – «человек смотрящий», при наличии определенных гражданских свобод – «человек орущий» (симптоматично выражение автора одного из комментариев – Родиона – «надо пинать власть», не вести диалог, не пользоваться легальными и демократическими институциализированными механизмами влияния на нее, а именно «пинать», или выражение другого автора комментариев – Михаила – «управлять властью»). Он - посторонний наблюдатель. Странно, но когда его предка, человека-советского (существующего физически и ментально в каждом из нас, и даже, в представителях того поколения, которые родились уже после развала СССР), освободили, он бросился назад, даже не во вчерашний, а в позавчерашний день в распределитель, хоть и полупустой, как всегда. И это относится и к тем, кто бунтует в Первомайском парке, и к тем, кто заседает в высоких кабинетах, млеющих от удовольствия, произнося как заклинание, мантры о торжестве вертикали власти и управляемой демократии.
Вот об этом был мой пост, а не о Семене Гунькине – не пароходе, а человеке-явлении.

В КАКОЙ ПРОБИРКЕ ВЗРАСТАЮТ ГУНЬКИНЫ

Обнаружил в ящике своего письменного стола прелюбопытнейший документ. Это письмо, адресованное Дмитрию Медведеву, Владимиру Путину, Ивану Морозу и одновременно – Геннадию Зюганову (симптоматична такая неразборчивость?). Его автор – ветеран одного из новосибирских заводов, жалующийся на порядки, которые установил на его родном предприятии, которое «было вторым домом», новый собственник. «Раньше не было проблем с ремонтом домашнего имущества. Если это была мелочь, то на нее внимания не обращали, а ремонт покрупнее на заводе производился с разрешения начальника цеха и бесплатно». А сейчас автор возмущается, «чтобы сделать дверной ключ в частной лавке надо заплатить 100-150 рублей, а его ведь можно изготовить своими руками на заводе. Огородный инвентарь отремонтировать тоже можно своими руками, а частнику отдашь 300-400 рублей». Надо ли комментировать это письмо? Для него в голове не укладывается, зачем отдавать «частнику» свои кровные, когда на заводе это можно сделать бесплатно. Его автор – представитель поколения, для которого «завод – второй дом», а значит, общий, для всех. Он же мой дом, что такого – дверной ключ сделать или инвентарь отремонтировать. Пришел в цех, включил станок - мелочь. «Раньше, в застойное время, кто через проходную нес по мелочи (болт, гайку, кусок трубы или провода), то несуны уносили за месяц, в год, меньше, чем несколько человек-воров, которые деньги отправляют за границу». Болт и кусок трубы – это тоже из общего дома, они ничего не стоят, они – общие.
Слова - рынок, рентабельность, производственная дисциплина, выживание в конкурентной среде, право собственности и т.п. для представителя того поколения непонятны и чужды. В его сознании прочно укоренилось осознание своей причастности к общенародной (государственной) собственности, а сейчас он ощущает себя ее лишенным. Он ни на минуту не допускает мысли о том, что должно быть иначе и возмущается, когда указывают на то, что всему есть своя цена. То, что иначе – неправильно, преступно, мелочно. Ну что такое, вынести болт с завода или «отремонтировать инвентарь на станке»? Миллионы унесенных таким образом болтов, сотни тысяч вот так потраченных станко-часов, тонны продукции, переброшенной через забор и увезенных на садовые участки с объектов всенародной собственности – все это отличная характеристика той модели хозяйствования, социально-политических отношений и сформированного ими общественного сознания. Трансформировать это сознание невозможно. Оно наследуется через повседневные практики из поколения в поколение, причудливо соединяясь с современными вызовами, рисками и изменениями. Именно представители этого поколения, не различавшие общественного (государственного) и личного, сломали тот самый строй, предъявив тому самому государству, от которого тайком уносили болты и станко-часы, ультиматум. Им казалось, что, то самое государство их обманывает, недодает, скрывает богатства от народа. Но сегодня пытаются вернуть некоторые принципы социальной организации, как видно из письма, только в тех границах, в которых эти принципы обеспечат их личный комфорт. И никакой ответственности, самодисциплины, самостоятельности: пустите меня бесплатно к станку, дверной ключ выточить!
В 90-е годы Левада-центр осуществлял исследовательский мега-проект «Человек Советский». Любопытные выводы: «К нам немножко стал проникать западный капитал, появились чужие предприятия, другие порядки, другие менеджеры. И лет 12 назад многие говорили, что очень бы хотели работать там. Там аккуратно, чисто платят, не как в Европе, но, все-таки, много. А прошло пару лет, и когда людей спрашивают, на каком предприятии они хотели бы работать: на зарубежном, смешанном или частном - они отвечают, что лучше всего на государственном и советском. Почему? Потому что спокойнее: дают мало и требуют мало. И вообще, так привычно. Это главная черта советского человека, с которой мы столкнулись: начальство делает вид, что оно ему платит, а он делает вид, что работает. Можно иначе перевернуть порядок, но это один из принципов того общества, которое у нас держалось 70 лет. И которое многим кажется куда симпатичнее, чем нынешнее».
Директор другого новосибирского завода жаловался: «У меня ежемесячно «на больничном» по 250-300 человек. Это выгодней, чем работать. Они получают по 16 тысяч, и при этом занимаются калымом. На прошлой неделе вызвал мастера-краснодеревщика, открываю дверь, а на пороге «умирающий» столяр из моего столярного цеха».
Новые экономические, социальные, политические отношения, диктующие принципиально иные модели поведения личности, сталкиваясь с советскими ментальными установками, порождают целый комплекс парадоксов, которые проявляются, по выражению социолога, член-кора РАН Ж.Т.Тощенко, в социальном иждивенчестве, в бездеятельности, и безответственности людей, уповающих только на государство и обвиняющих в собственных общественных пороках и просчетах всех, кроме самих себя. Если по времена СССР это социальное иждивенчество находило выражение в крайности – а нам все до лампочки, то сейчас – а куда смотрит государство? Уважаемые комментаторы, уважаемый Семен Гунькин, не находите сходства?
Другой пример – отец новорожденного сына оформил отпуск по уходу за ребенком, а сам на Петуховской автобарахолке машинами торгует.
Это не частные случаи. Это – явление. Его корни в том прошлом, которое идеализирует комментатор Анатолий 50, когда государства декларировало доступность дошкольного образования, а могло реально обеспечить только 71 процент нуждающихся; когда эшелоны электричек устремлялись в Москву за колбасой; когда гарантировалось доступная медицинская помощь, но в больницах не было мест, простых антибиотиков и отсутствовали альтернативы получения такой помощи; обещало каждого обеспечить квартирой, а люди ждали ее десятилетиями и не могли решить свою жилищную проблему, иначе как получить ключи из рук государства, и такую, в том районе, в котором решит государство. Отсюда – иллюзия: государство это нечто такое, что нам всем и все должно.
Неэффективная, неспособная к самовоспроизводству лицемерная и ханжеская система, не обладающая необходимыми для того ресурсами, продолжала декларировать всевозможные гарантии и социальные льготы, которые не могло удовлетворить. Помню, как делегация с предприятия, где работал отец, вернулась из ФРГ (неслыханно!). Один из ее участников после этого горько запил. Он инвалид войны, лишился ноги. Государство обеспечило его протезом, по сути, обструганной деревяшкой. А в ФРГ (не в ГДР) он встретил своего бывшего врага – ветерана вермахта на электрической инвалидной коляске. Бывший «враг» встал с нее и легонько пошел – у него оказался протез из легкосплавных материалов, практически – трансформер.
Советское государство сделало свое дело. Распределительная система сформировала поколение людей с пассивным авторитарным комплексом зависимости и подчиненности, своего рода, форму коллективного заложничества. Когда любой клиент государства был лишен права выбора и вариантов поведения, но за это государство гарантировало своему клиенту определенный набор услуг (и постоянно нарушало эти гарантии), без чего клиент просто не мог существовать. Он был вынужден, в награду за свою лояльность, стоять в очереди в детский сад (альтернатив не было), ходить в определенную поликлинику и ждать очередь на госпитализацию (вариантов не было), платить копейки за коммунальные услуги, но зато ездить в столицу за колбасой, потому что одновременно денег на колбасу и на коммунальные дотации не хватало. Государство сформировало особый вид клиента, лишенного индивидуальной мотивации, ориентированного на самостоятельный поиск альтернатив.
Отсюда гипертрофированный культ государства, персонификация политики и управления вообще, когда они, и только они, являются единственной силой, способной конституировать множество зависимых от них индивидов в нечто, похожее на государство кентавров.
В ельцинские времена, чтобы обеспечить легитимность разваливающемуся государству, в борьбе за власть и демократы, и коммунисты устроили соревнование по превращению России в столовку для бедных: льготы сыпались на всех и со всех сторон. Привыкшему к своей зависимости от государства россиянину нравилась такая «забота». Он подозревал, что ресурсов на все это не хватит, но не предпринимал никаких усилий для того, чтобы самому себе соломку подстелить. Вот мы и подошли к тому времени, когда фрустрации неизбежны. На том же круглом столе в Манхэттене заведующая детским садиком рассказывала, что все садики брали на низкооплачиваемую работу мамок, а взамен предоставляли места для их детей. Мамки через пару месяцев увольнялись, а деток-то за ворота не выставишь. Явление в городе было настолько массовым, что эту практику пришлось прекратить. Государство обманывает граждан, когда обещает детские сады, а граждане обманывают государство. Эти мамки до сих пор торжествуют, что им удалось обмануть это «лживое» государство, и их поступок вызывает не осуждение, а сожаления – эх, и почему я не догадалась так сделать! Нравственная мимикрия, вызванная обстоятельствами, когда государство вынуждает к такой модели поведения? Ну уж нет! Увольте! Нравственность – она или есть, или ее нет. Тем более поступки сомнительны хотя бы по отношению к тем, чьих детей они откинули из очереди своим хитрым поступком, к тем, у кого совести не хватило поступить именно так. Это уже не социальное иждивенчество, это – паразитизм, уже не клиентела, а мелкое жульничество.
Иждивенчество, безответственность, короткие жизненные проекты, приспособленчество, злоба и агрессия, появляющиеся в ситуации беспомощности и неспособности решать собственные проблемы в то время, как патрон-государство отказывается (или оказывается не в состоянии) быть опекуном, нежелание создать себе лучшие обстоятельства существования являются тем, на чем формируется негативная идентичность, которая объединяет Гунькина и иже с ними. Это - та самая идентичность, временная, хрупкая, которая никогда не может быть основой модернизации. Которая активно конституируется своекорыстными маргиналами, зовущими к топору, подленько и неумно. Это – тупик.
Вот так и живем.


ЗА ЧТО МЫ НЕ ЛЮБИМ ВЛАСТЬ

Фиксация в опыте различий между декларируемыми ценностями (наша Конституция и социальное законодательство похожи на русскую народную сказку) и реальной практикой вызывает у людей пассивный протест и страх перед неопределенностью. Зависимость от внешних обстоятельств (часто преувеличенная в индивидуальном сознании) и осознание невозможности решить личные проблемы в рамках институциональных взаимодействий и принятых в обществе культурно-нравственных моделей поведения, возбуждают в человеке тревожность, пассивный протест. Например, невозможность получить место в детском саду, в виду отсутствия мест – это один из примеров «неразрешимых» жизненных ситуаций, фрагментов частной жизни, формирующих представление о социальной среде, как о «несправедливом», зыбком и ненадежном мире, где в любой момент можно потерять все. А государство представляется ненадежным партнером, злым отчимом, у которого есть свои родные дети – категория элит, живущая по совершенно другим житейским стандартам, и все остальные – неродные.
Эти отношения лишь подкрепляют прежние социальные стереотипы, согласно которым постсоветский человек представляет себя винтиками и кирпичиками по отношению к государственным институтам. В его повседневных практиках хабитуализируется набор действий, сводимых к процессу обеспечения физиологических потребностей (еда, жилище, одежда), примитивных и ограниченных притязаний на формирующиеся вокруг него новые стандарты жизни, навязываемые СМК и декларируемые властью. В реальной жизни он понимает недостижимость тех образцов и стандартов жизни, которые декларативно презентуются в виде достижений рыночного и демократического общества. В последнее время к этому прибавился тезис об инновационности, который для большинства является таким же непонятным, как туманность Андромеды. Индивид не видит возможности их достижения ни за счет эксплуатации своей мускульной и интеллектуальной силы, ни посредством своего участия в управлении через общественные институты, что в значительной мере ограничивает результативность коммуникации между социальными агентами, имеющими де-юре далеко неравноправный статус. Институциональная, легитимная коммуникация при этом представляется бессмысленной, поскольку не приводит к позитивным результатам – «народ безмолвствует или тихо ропщет, а власть не слышит». А на кропотливую, ежедневную работу, консолидацию с такими же неравнодушными, деятельными, энергичными альтруистически настроенными людьми не хватает ни желания, ни образования, ни социальной ответственности.
Рефлексия над этими двумя сторонами повседневности приводит индивида к конфликту самоидентификации. Современное российское общество, понимаемое как тотальная система коммуникаций воспроизводит дискретные коммуникативные стратегии, в полной мере отражающие дискретность и конфликтность повседневности.
Стремление «не потерять большего», поскольку собственных усилий явно недостаточно, чтобы гармонизировать собственную жизнь, и, тем более, окружающее пространство; отсутствие уверенности в том, что существующие социальные институты способны гарантировать исполнение декларируемых норм; осознание недостижимости «импортируемых» образцов поведения и стандартов существования; снижают уровень личных притязаний и социальной активности. Болезнь формирует страх отсутствия медицинской помощи, призыв в армию ребенка – страх потерять его, конфликт с начальством – страх остаться без работы,
Подобный порядок вещей моделирует протестные практики коммуникативной диссеминации:
- публичную (участие в общественных акциях, организациях);
- анонимную (участие в интернет-блогах, форумах);
- интимно-традиционалистскую (жалобы во власть).
Экстремальные формы протеста объясняются отсутствием прямой связи между действиями властей и реакцией на них населения. Отсутствуют механизмы ответственности руководства (как мы можем реально отозвать депутата или мэра), поэтому общественное мнение остается аморфным и дезориентированным, относительно причин происходящего. Непонимание происходящего усиливает недоверие к институтам власти. И, признаюсь, есть сермяжная правда у авторов комментариев, сомневающихся в действенности нарождающихся институтов гражданского общества – булыжник в руке им кажется более эффективным средством.
На этом фоне гунькины – спасители, герои, борцы за справедливость. Только надо четко понимать, что если Фани Каплан и удастся выстрелить и попасть, от этого мало что изменится. Времена не те. В сложно дифференцированном обществе, действуют иные способы интеграции. Как я уже говорил, современный человек зависим от гораздо большего количества социальных связей и социальных институтов, чем прежде. Нам все равно придется договариваться друг с другом, что предполагает негосударственную институциализацию взаимной заинтересованности людей друг в друге. Поэтому я не могу принять рационального воинствующего, агрессивного индивидуализма гунькиных. Я – за позитивную солидарность, интеграцию множества независимых и самодостаточных других. Нам придется договариваться друг с другом: власти с народом, народу с народом… И без булыжника и истерик. Можно уже начинать. А для начала, стоит вернуться к первому абзацу и хорошенько рассмотреть самих себя.

 
Антонов Константин Александрович
Руководитель Новосибирского филиала Фонда развития гражданского общества, доктор социологических наук